15. Лариса

Наверное, это адреналин. А может, банальная истерика, но я никак не могу прекратить смеяться, вспоминая перекошенное лицо матери, когда, вырвав руку и не сказав ни слова, чуть ли не бегом помчалась к своей машине.

Людмила Федоровна, опешив, не сразу хватилась, давая мне фору.

Господи, это была чертова комедия, пока я, закрывшись, лихорадочно пыталась вставить ключ в замок зажигания, а мать, дергая ручку двери, шипела мне какие-то угрозы, но поняв, что толку нет, встала посреди подъездной дорожки, загораживая проезд. Ее уверенность, что я, как всегда, не решусь пойти до конца, вызвала во мне еще больший протест и желание организовать этот конец в буквальном смысле.

Возможно, действительно стоило.

Глядя в упрямые, колкие глаза матери через лобовое стекло, я поняла, что она костьми ляжет ради пресловутого «лучшего» для меня в ее понимании. Честно, сама не знаю, как надавила на газ, а потом, сцепив зубы, лишь в последний момент свернула на лужайку. Под шокированный крик матери, я вылетела, визжа шинами, за территорию дома и зашлась хохотом сквозь слезы.

Боже, мне сорок лет, а я словно шестнадцатилетка с боем прорываюсь на свидание к парню!

Надя, конечно, сказала бы: сама виновата — расповадила. И я не спорю. Но расставлять точки над «ё» у меня не осталось ни сил, ни желания. Хочу, чтобы хотя бы остаток моего дня рождения стал действительно моим. В конце концов, мать все равно никуда не денется, а вот еще одного упущенного праздника я, кажется, не вынесу.

От мысли, что меня будет ждать по возвращению, слегка передергивает, но я отгоняю ее подальше. Включаю музыку на всю катушку и мчусь на Хантингтон-бич.

Меня все еще потряхивает, да и какое-то неясное волнение, словно мне правда шестнадцать и все впервые, стягивает внутренности в тугую пружину, поэтому сама не замечаю, как нарушаю скоростной режим.

По дороге пишу Богдану, чтобы договориться о конкретном месте, поэтому он уже ждет меня, прислонившись к своей Бугатти, когда я, не сбавляя скорости, влетаю на парковку пляжа. Красавину явно мои виражи не по душе, но не мы такие, как говорится…

Выхожу из машины, а он, сделав последнюю затяжку, выбрасывает сигарету, но двигаться с места не торопится.

Замерев, пропускаю удар, глядя в его темно-синие, штормовые глаза. Я, наверное, никогда не привыкну к этой ошеломительной, дикой красоте, как и к мысли, что из всех женщин на Земле этот мужчина выбрал именно меня, что он — мой. Мой же?

Будто в ответ Богдан, наконец, отталкивается от капота машины и преодолевает расстояние между нами.

— Пришла, — кромсает нервы своей бархатной хрипотцой, будто опасной бритвой и, заключает мое лицо в горячие ладони, отчего меня с ног до головы обсыпает колкими мурашками, словно маленькими разрядами тока.

— Пришла, — выдыхаю сдавленно. От его пронзительного, густого взгляда, полного чего-то настолько всеобъемлющего, жаждущего, меня ведет. Задрожав, сглатываю тяжело и чуть поворачиваю голову, с чувством касаясь губами его ладони. Она пахнет горечью сигаретного дыма и солью Тихого океана, но для меня всеобъемлющей нежностью и любовью, от которой внутри все обрывается и дрожит. Острый ком подступает к горлу и как ни давлю, не могу с ним справиться. Я думаю о том, как много потеряла. Сколько всего упустила за эти месяцы, и как все могло бы быть…

— Шш, — обжигая кожу, собирает Богдан горячими губами мое сожаление.

— Я дура, да?

— Ну… Есть немного, — усмехается он уголком губ и заправляет прядь волос мне за ухо, отчего меня вновь бросает в дрожь.

— Но я твоя дура, — всхлипнув, поднимаю на него заплаканный взгляд, сама не знаю, то ли спрашиваю, то ли сообщаю. Он хмыкает и, наклонившись, потирается кончиком носа об мой.

— Моя, дроля, конечно, моя, — заверяет, прекрасно понимая, что именно я вкладываю в эту примитивщину.

— А ты… — выдыхаю едва слышно, не в силах озвучить полностью вопрос.

— А я всегда был твоим, даже, если тебе это на хрен не нужно было, — как всегда, все делает он за меня. И, как бы горло ни сдавливало спазмом стыда, слез и вины, выдыхаю ему в губы:

— Нужно. Очень нужно.

Он улыбается так тепло, так по-особенному, как только он умеет, что не могу удержаться. Плюю на всякое смущение, осторожность и обнимаю.

— Прости меня. Не знаю, почему ты все это терпишь, — шепчу, потираясь носом о его слегка колючую щеку и зарываюсь пальцами в густые, волнистые волосы. Глажу, сжимаю и жадно втягиваю родной запах, не веря, что вообще могу.

Я так соскучилась, истосковалась, что теперь остановиться просто нет сил.

— Потому что люблю тебя, как ненормальный, — шелестит, нежно касаясь губами моих опухших от слез губ.

Невинный поцелуй быстро становится винным: пьянящим, горько-соленым, жадным. Наши языки сплетаются, ластятся друг к другу, пока Богдан, будто сорвавшись с цепи, не сдавливает рукой мои щеки, заставляя раскрыть рот сильнее. Он впивается в него с бешеным голодом и чуть ли не рычит, жадно вылизывая. От его нетерпения на грани грубости бросает в сладкую дрожь, и подкашиваются колени. Задыхаюсь, сосу его язык, лихорадочно скольжу руками по сильному, накаченному телу, забираюсь под олимпийку, касаясь холодными пальцами обжигающе-разгоряченной кожи, и понимаю, что хочу больше. Мне мало, мало, мало… И Богдану, видимо, тоже.

Он больно, едва не до крови прикусывает мои губы, не в силах насытиться, но я даже не морщусь, ибо готова сейчас позволить моему мальчику, что угодно, только бы чувствовать его, касаться, любить.

Он тут же зализывает укусы, ласково их посасывает, пуская огонь по моим венам. Отвечаю ему тем же: кусаю, облизываю, лихорадочно покрываю поцелуями его шею, оставляя — таки метки, о которых зарекалась. Но Богдан так мычит от кайфа, поощряя и притягивая меня к себе еще крепче, что я просто перестаю соображать. Чувствую его эрекцию и пропадаю.

Хочу его в себе. Себе. Навсегда. И пусть знаю, что это невозможно, не могу ничего с собой поделать. Оттого мои поцелуи становятся еще неистовей, одержимей, а мысли отчаянней.

Надышаться бы, успеть…

Втягиваем судорожно воздух, торопимся, стукаясь зубами, трогаем, ласкаем, комкая одежду, напрочь забывая, кто мы и где. Голова идет кругом, в груди кипит, пенится от вожделения, любви и какой-то сумасшедшей радости с привкусом легкой горечи.

Мой, мой, мой — губами по солоноватой шее, всасывая до кровоподтеков, сгорая от собственнического, по-животному примитивного желания заклеймить, чтобы никто и никогда в этом проклятом, прогнившем мире не приближался, но на то он и прогнивший… Поэтому все, что мне остается — спрятать моего мальчика в своем изломанном сердце и похоронить там, как самое сокровенное, волнующее, только мое, для меня.