19. Лариса

— Ты что, сдурел? — всхлипнув, поднимаю на него ошарашенный взгляд, не зная, как еще выразить свой шок, на что Богдан расплывается в по-мальчишечьи самодовольной ухмылке.

— Пожалуйста, детка, все для тебя, — подмигнув, стирает он большим пальцем текущие по моим щекам слезы. А я, не зная, что вообще в таких случаях говорят, притягиваю его к себе и обнимаю так крепко, что мышцы сводит, не в силах выразить всю ту любовь, благодарность и счастье, что переполняют меня в это мгновение. Если бы можно было влюбиться еще сильнее, я бы влюбилась. Но без того по уши, по самое не хочу.

— Спасибо, милый, спасибо! Ты просто… Ты с ума сошел! Это же дорого! Зачем? Я бы и трусам была рада, — тараторю, улыбаясь сквозь слезы и, покрывая его лицо поцелуями.

— Будут тебе трусы, дроля, не переживай, — насмешничает он, за что получает очередной тычок и мой немного истеричный смех.

— Дурак. Я же не про то. Не надо было так тратиться.

— А ты мои деньги не считай, — отрезает он. — Выйдешь за меня замуж, тогда и будешь диктовать свой домострой, а пока порадовалась, поблагодарила и настроилась хорошенько повеселиться. Окей?

— С козырей зашел, — одобрительно посмеиваясь, смотрю ему в глаза, умирая от нежности.

— А ты впечатлилась что ли? — прячет он явное смущение под маской грубоватого сарказма.

— Ну, залезть мужику в кошелек всегда заманчиво, — не могу не сыронизировать.

— Это типа «да»?

— Нет, милый. Цветы, кольцо и на колено, и тогда я, может быть, подумаю.

— Стерва, — смеется Богдан. Я развожу руками, мол, какая есть, какую полюбил, и от этой мысли так хорошо становится, хоть снова плачь, но я и так уже, наверное, как пугало огородное, хотя под горящим, алчущим взглядом моего мальчика чувствую себя самой красивой на этом свете. Чудеса.

Они не заканчиваются до самого рассвета. При содействии дяди Сэми нам открывают ночью бутик «Агент Провокатор», где Богдан ласкает меня, облаченную во все эти веревочки и кружева, до состояния помешательства, а после берет в примерочной в четвертый раз.

Продавец, конечно, стоит нам выйти в зал, поглядывает очень многозначительно, но хорошие чаевые, как показывает практика, примеряют с любыми непотребствами.

В соседнем магазине мы покупаем по кепке и толстовке, чтобы Богдана случайно не узнали, и отмечаем наш шоппинг кока-колой и бургерами с картошкой. После стольких лет вегетарианства попробовать снова мясо было сродни святотатству, но какой же кайф. Правда, Богдан, поняв, что я сегодня вообще без тормозов, быстро его обломал, не разрешив мне съесть больше трети. Аргументы звучали так — организм отвык, и надо проконсультироваться с врачом.

Я вновь подивилась, каким он может быть «душнилой» словами моего сына, когда дело касается заботы обо мне, но переспорить его не смогла. Пришлось есть булочку, картошку с овощами и ждать очередной привет от взбесившегося желудка, которого, как ни удивительно, не последовало. Видимо, эндорфины делали свое дело, а может, малыш, поняв, что мама, наконец, рядом с папой, решил позволить нам хорошо провести время.

Знаю, мысли на грани фола, но рядом с Богданом, до смешного наивно хотелось верить в сказку.

Позже мы поехали в какой-то жуткий клуб в подвале, где пропускали явно лишь особых гостей. Богдан заверил, что здесь только «свои», и нас никто не сфотографирует и не потревожит.

Ха! Как будто мне, сбежавшей из дома, занимавшейся сексом на глазах у всего Хантингтон-Бич, наевшейся всякой дряни и облачившейся в кепку, футболку и толстовку, едва прикрывающую задницу, было до этого дело.

Нет, я надела свои «лабутены» и пошла жить эту жизнь. Рядом с моим мальчиком это получалось легко. Я смотрела ему в глаза, и забывала обо всем мире. Мы танцевали, целовались, как в последний раз, ласкались и сводили друг друга с ума, что, конечно, не могло не закончиться где-то в кабинке туалета.

Я стояла на коленях и сосала, как одержимая, Богдан, собрав в пригоршню мои волосы, задавал темп. Дышалось с трудом, горло саднило, но я слушала прерывистое дыхание, тихие, хриплые стоны, чувствовала вкус моего мужчины на языке и получала не меньшее наслаждение от того, как ему хорошо со мной. Когда он кончил мне на лицо, я медленно собрала все пальцами и слизала, глядя в совершенно пьяные от кайфа и возбуждения глаза, чувствуя ту самую головокружительную власть женщины над мужчиной.

Понимая, как никогда, что Кэрри Брэдшоу была права, говоря: «хоть ты и на коленях, но в твоих руках все главные рычаги». Истинно так. Мне даже разрешили порулить до пляжа.

Мы встретили рассвет тихими разговорами. Договорились, что слетаем на мой — господи, до сих пор не верится, — остров на неделе, и что в отношениях будем двигаться постепенно, без огласки, пока я не проконсультируюсь с психологом Дениса, как подготовить его к тому, что встречаюсь с его кумиром и вообще парнем младше меня. Богдан не возражал. Правда, мы поспорили насчет их тренировок. Я не уверена, что это хорошая идея, но настоять на своем мне, как ни странно, не удалось. А может, и не хотелось.

Мне вообще ничего не хотелось кроме, как сидеть на песке в объятиях моего мальчика и дремать в лучах поднимающегося над горизонтом солнца, превращающего океан в персиковый сок.

— Поехали ко мне, отоспимся, я приготовлю тебе завтрак, поваляемся в ванной, а потом с новыми силами поедешь в свой гадюшник, — соблазняет меня Богдан тихим, убаюкивающим голосом.

И боже, как же мне хочется согласиться! Но зная мою мать, лучше не испытывать ее терпение, я и так перешла черту. Урегулировать конфликт без жертв и потерь теперь будет не просто сложно, а невозможно. И жертвы тут будут явно мои.

— Не могу. Очень хочу, но, правда, надо поговорить с матерью, пока она не подняла на уши весь дом, — вздыхаю тяжело и, поежившись, нехотя отстраняюсь.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предлагает Богдан, вызывая у меня волну нежности и благодарности за эту готовность поддержать меня в любой момент.

— Нет, милый, — улыбнувшись, касаюсь ладонью его щеки и поцеловав, с тяжелым вздохом резюмирую. — Я сама должна решить этот вопрос.

— Выстави ее за дверь. Я нажму на нужные кнопки, ей запретят въезд в страну — вот и весь вопрос.

А что так можно было? — хочется посмеяться, но в том и соль — можно было и давно, только у меня кишка тонка: то страх, то совесть не дают.

— Не могу так, буду чувствовать себя виноватой, — признаюсь, качая головой. Богдан цокает, но не настаивает.

— Ладно, надо возвращаться, хочу еще с дочерью провести время, она сегодня улетает обратно в Нью-Йорк.

— Мой пламенный ей, — усмехнувшись, иронизирует Богдан и, помогая мне встать, огорошивает. — Она у тебя, конечно, та еще штучка.

— В смысле?

— Прет танком: либо сдавайся, либо сдохни, — поясняет он, открывая передо мной пассажирскую дверь.

Что ж, я, конечно, не сомневалась, что она пыталась его окрутить, но убедиться — мало приятного. Однако…

— Ну, в нашем мире по-другому никак. К тому же Оля немного избалована: привыкла получать то, что хочет, быть на первых местах, всегда правой.

— Я заметил. Забавно будет посмотреть на ее реакцию, когда она узнает о нас с тобой.

— Что это значит?

— Ну, мне было заявлено, что ты мне не обломишься ни при каких раскладах, — веселиться он, заводя двигатель, а я выпадаю в осадок, пытаясь понять, что за разговоры они вели.

— То есть? — хриплю не своим голосом. Богдан тут же замечает мое состояние и вновь цокает.

— Да не кипишуй, ничего твоя принцесса не узнала, кроме того, что я считаю ее мамочку горячей.

— Еще лучше! — покраснев, роняю голову в ладони, представив, как он мог это сказать, и что подумала Олька. Надеюсь, мне не придется еще и с ней объясняться. Хотелось бы хоть как-то подготовить почву к новости о наших отношениях.

Честно говоря, меня даже не столько пугает реакция сына, как дочери. Пусть она уже взрослая девушка, но по-прежнему категорична, как ребенок, а мне так не хочется, чтобы она отдалилась, но и отказываться от собственного пусть даже мимолетного счастья ради спокойствия ее эгоистичного в большей степени мирка, я больше не в силах.

Как я вообще могла столько времени от него отказываться? — пытаюсь понять, пока мы жадно целуемся в нескольких метрах от моего дома, цепляясь чуть ли не зубами за эти убегающие, словно песок сквозь пальцы, последние минуты.

— Иди, иначе я-таки возьму тебя на той лужайке на глазах у мамочки, — шепчет Богдан, вызывая у меня смешок и тяжелый вздох.

— Спасибо за эту ночь, — коснувшись кончиками пальцев его красивого лица, шепчу напоследок, — и за то, что ты не позволил мне утонуть в моих страхах. Ты ужасный манипулятор, знаешь? Но… Спасибо, что борешься за нас двоих. За меня никто никогда в этой жизни не боролся. Я сама за себя не боролась никогда, а теперь… теперь мне хочется. Очень хочется.

— Ты умница, — улыбнувшись, целует меня Богдан в кончик носа. — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Я переверну этот чертов мир ради тебя, если понадобится.

— Не надо. Целоваться будет неудобно, — шучу, чтобы не разреветься в очередной раз, как дура.

Проходит еще минут десять прежде, чем мы, наконец, прощаемся. В дом вхожу, приготовившись к войне, и она обрушивается мне на голову прямо с порога.

— Нашлялась, — выйдя из гостиной, окидывает меня мать презрительным взглядом, морща свой маленький нос от отвращения. — Господи, взрослая женщина! Мать! А ведешь себя, как последняя шалава. Тьфу! Иди, мойся после своего кобеля, чтоб дети не видели эту срамоту.