20. Лариса

Я не знаю, как у нее это получается. Как она с такой филигранностью подбирает слова, прицельно попадающие, куда надо? Минуту назад мне казалось, я готова, я выдержу, а теперь с трудом держусь прямо, чтобы не склонить стыдливо головы.

Малодушно хочется послушаться и сбежать в душ — дать себе хотя бы несколько минут передышки. Возможно, смой я запах прошедшей ночи, было бы не столь неловко и получилось расправить плечи.

Однако, если сейчас уступлю хоть на шаг, на миллиметр, мать задавит меня, просто-напросто проедется, будто катком по асфальту. Поэтому, стиснув зубы, вздергиваю подбородок и упрямо смотрю в искривленное злостью лицо.

— Прекрати так со мной разговаривать, мне не двадцать лет.

— Вот именно! А ведешь себя, как малолетняя идиотка. Что это вообще было? Ты в своем уме? Бросила гостей, мы не знали, что людям говорить, все были в таком недоумении, что…

— Мне плевать! — обрываю очередной поток упреков, призванный всколыхнуть во мне все то дерьмо, что она годами упорно взращивала. И да, оно тут как тут. В голове так и крутятся все эти чертовы «неудобно как-то», «так не делают», «что люди скажут».

— Конечно, тебе плевать, — продолжает Людмила Федоровна давить, зная, что нельзя позволить мне сорваться с крючка вины. — Это ведь не тебе пришлось что-то выдумывать, чтобы объяснить твое отсутствие людям, которых ты сама, между прочим, пригласила. А ведь так всегда: наделаешь дел, а мама — разгребай, решай твои проблемы.

— И какие же мои проблемы ты решила, скажи на милость? — скривившись, интересуюсь едко, потому что, ей богу, это смешно.

— А что, ты уже забыла, как приползла ко мне в слезах, когда залетела? «Мама, что мне делать, он на мне не женится»? — как всегда, использует она мою искренность против меня же, и конечно же, вырывая слова из контекста, причем истеричного, в котором была всего лишь паника юной девочки, впервые столкнувшейся со взрослыми проблемами.

— Мне было восемнадцать лет!

— А сейчас тебе сорок! И ты снова на те же грабли. Думаешь, и этого кобеля удержать ребенком?

— Что? Что ты несешь? — нахмурившись, пытаюсь понять, как она догадалась насчет возможной беременности, но от резко-подскочившего пульса и тошноты, ничего на ум не приходит. Меня охватывает паника и ужас.

— Ой, посмотрите на нее, святая простота! — гримасничает мать и тут же выплевывает. — Ты этот спектакль своему сопляку будешь отыгрывать, а я тебя, как свои пять пальцев знаю. Думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?

— Ты лазила в моих вещах! — осеняет меня, ибо какой бы у матери не был нюх на тайны, она все равно не могла бы с такой сучьей уверенностью, что-либо утверждать, не найдя у меня в комнате тестов на беременность. Видимо, сопоставив их с моим внешним видом, питанием и отказом от алкоголя, и пришла к своим сраным выводам.

— Конечно, лазила, — даже не пытается она сохранить видимость приличий, поражая меня до глубины души. — Надеялась, что ты не настолько идиотка, чтобы залететь от какого-то смазливого сопляка, но нет…

— Ты чокнутая, — вырывается у меня с неверящим смешком. Не то, чтобы она раньше такое не проворачивала, но проверять вещи ребенка в семнадцать и в сорок — это за гранью нормального. — Совершенно, мать твою, чокнутая!

— А ты нормальная у нас, да? На что ты надеешься?

— На то, что ты соберешь свои манатки и уберешься отсюда первым же рейсом. С меня хватит! Это дурдом какой-то! — выплевываю, даже не осознавая, что. Какой-то крик души.

— Да, конечно, — фыркает мать, как ни в чем не бывало, — чтобы тебя-дуру облапошили, и ты осталась с голой жопой?! Нет, дорогуша, не выйдет, хотя я вижу, этот сопляк тебе здорово мозги промыл.

— Боже, прекрати нести бред! Ты вообще о нем ничего не знаешь!

— А мне и не надо! — повышает она голос. — Какой нормальный, молодой мужик станет крутить шашни с взрослой бабой?! Не задумывалась, зачем ему разведенка с прицепом, когда вокруг столько молодых девок?

Что ж, браво! Как всегда, четко по моим страхам и сомнениям, но в этот раз я не сдамся. Просто из принципа не сдамся.

— Задумывалась! Если ты не в курсе, из всего бывают исключения.

— Ну да, — расползается на тонких губах ядовитая усмешка. — С таким-то счетом в банке чего бы и исключению не быть. Этот прохвост наверняка уже и замуж позвал? Ребенка-то вон, как оперативно заделал тебе — дуре, чтобы наверняка не соскочила.

— Замолчи! Ты такая… — я не нахожу слов, просто кривлюсь от отвращения и желания убраться от нее подальше, чтобы не отравляла своим ядом все то прекрасное, что у нас произошло с Богданом. — Знаешь, тебя даже жаль.

— Это тебя жаль. Столько лет, а ума ни грамма, сплошная розовая вата. Стоило только на тебя внимание обратить первому-встречному, и ты уже поплыла. Что, серьезно в любовь веришь? Еще и рожать от него, поди, собираешься?

Она издевательски ухмыляется, всем своим видом показывая, что я для нее — открытая книга. Жалкая такая книга, потрепанная, никому не нужная.

— Не твое дело, ясно! — тоже повышаю голос, отгоняя от себя упаднические мысли. — Еще раз повторяю, собирайся и проваливай, видеть тебя больше не могу!

— Да что ты?! Видеть она не может. Смотрите-ка, смелая стала. Долгов-то в курсе, что мать его сына таскается, бог знает с кем?

Сказать, что я в шоке от этого выпада — не сказать ничего.

— Ты что, совсем рехнулась? — кричу не своим голосом. Давить на меня Долговым и его чертовым мнением — это за гранью вообще всего.

— А что такое? — язвит мамочка с довольной улыбкой, будто нащупала ту самую красную кнопку. — Думаю, ему будет очень интересно узнать, что вокруг его денег и сына вьется какой-то стервец, который наверняка спит и видит, как оттяпать себе лакомый кусочек.

— Он не стервец, а известный спортсмен, ясно тебе! — не в силах больше сдерживать свой гнев и негодование, рычу дикой кошкой.

— Да, но таких денег, как у тебя, у него все равно нет.

— Я даже не собираюсь с тобой спорить. Ты, черт возьми, невменяема, раз решила стращать меня Долговым. Как тебе вообще такое в голову приходит? Ты хоть перед чем-нибудь готова остановиться? Есть у тебя хоть что-то святое? — чеканю, едва сдерживая нервную дрожь. Меня трясет от этой циничности, беспринципности и готовности на все, ради своих проклятых целей.

— Мое святое — это, чтобы мои дети жили достойно и по уму! — рапортует она чуть ли не по слогам свою лицемерную правду. — И ты живешь! И будешь жить, пока твоя мать держит руку на пульсе!

Боже-божечки! — лезут мои глаза на лоб от такого апломба и самомнения.

— Нет, я больше не хочу это слушать. Не хочу это понимать! И принимать! — качаю головой в полнейшем оцепенении и шоке, ибо смотрю на эту абсолютно чужую мне женщину, и понимаю, что она ведь в самом деле верит в то, что говорит и ни о чем не жалеет, уверенная, что сорок лет гнобила своих детей во имя их блага. И так от этого становится не по себе, так страшно и горько. Ведь все равно надеешься до самого конца, что однажды человек, обидевший тебя, раскается, пожалеет. А тут еще и медаль на грудь себе навесил.

— А что ты хочешь? — продолжает мать уничтожать мою только-только обретенную надежду и уверенность. — Играть в любовь и верить в сказки? Ну, поиграешь лет пять, а дальше что? Снова начнешь свою сказку у шалав вылавливать? На кой ты будешь ему через пять лет?

— Это уже не твоя забота, — шепчу, пытаясь сглотнуть душащий меня ком.

Что-что, а свое дело Людмила Федоровна знает туго. Все мои болевые точки, слабые места в обороне для нее не секрет, и она хлещет по ним, абсолютно не щадя сил, и уж тем более, меня.

— Господи, неужели нельзя найти мужчину по возрасту, порядочного, воспитанного, без павлиньего хвоста и наглой рожи?! — будто не слыша меня, сокрушается она.

— Тот же вопрос: неужели нельзя просто порадоваться, наконец, за своих детей. Спросить, как у них дела? Что они чувствуют, о чем переживают, чего боятся? Как им вообще живется? Да просто, черт возьми, неужели ты не можешь порадоваться тому, как живешь, чем живешь, какие имеешь возможности в этом мире… — с горечью пытаюсь достучаться до нее в последний раз, но проще, наверное, оживить камень, чем нащупать хоть какую-то струну в душе этой женщины.

— Если бы я, как блаженная дура, радовалась всему, я бы этих возможностей не имела! — снова преподносит она свое уродство, как благо и жертву. Поразительный человек, ей богу. Так договариваться с собственной совестью — это надо уметь.

— Нет, — не позволяю ей преисполнится очередной уверенностью, что она все сделала правильно. — Ты имеешь эти возможности только потому, что я такой человек.

Терпеливый, воспитанный, уважающий и любящий свою семью. Только поэтому ты все это имеешь! Но, знаешь, я устала натыкаться на собственную порядочность, как на острые колья. Вы все пользуйтесь этим и…

— Идиотами и положено пользоваться! — заявляет она со всей наглостью, пытаясь уколоть меня еще больше. Но, если из раза в раз раздражать клетку, она перестает быть чувствительна к раздражителю — типичная физиология. Моей образованной мамочке следовало бы об этом помнить.

— Прекрасно, — растягиваю дрожащие губы в наигранной улыбке. — Только вот придется поискать других идиотов, лавочка прикрывается.

— Ох, ну, вы посмотрите, какие мы гордые…

— Что у вас тут происходит? — словно гром среди ясного неба раздается со стороны лестницы голос дочери.

Мы мгновенно оборачиваемся к ней, и у меня внутри все холодеет, когда мать ехидно тянет, поглядывая на меня с мерзкой ухмылкой:

— А это ты у своей матери спроси. Пусть она расскажет, где всю ночь шлялась.