21. Лариса

— Замолчи! — шиплю не своим голосом, выдавая с головой охвативший меня ужас.

— О, а что это вдруг? Мы уже не такие дерзкие и смелые, да? — тянет мать издевательски, прекрасно зная, что меньше всего я хочу посвящать детей в свою личную жизнь. По крайней мере, таким образом.

— Да вы чего? — переводя взгляд с меня на бабушку, недоуменно спрашивает Олька, сходя с лестницы.

— Оля, иди, пожалуйста, к себе, — прошу дрожащим голосом, глядя в загоревшиеся победным блеском змеиные глазищи. Мать, наконец, нащупав рычаг, явно собирается давить, давить, давить, пока не превратит в труху. Плевать ей на все, она ведь заботится о благе своих детей, а внуки… А что внуки? Пусть знают и мотают на ус.

— Нет-нет, пусть она останется и послушает. Чего это ты ее отправляешь? — будто в подтверждение продолжает мамочка ехидничать, смакуя мое волнение и нервозность.

— Не смей вплетать моих детей в свои инсинуации! — чеканю, готовая заткнуть ей рот собственными руками.

— Это не инсинуации, а правда! И ты стыдишься ее, потому что прекрасно все сама понимаешь!

— Да о чем вы, черт возьми? — взрывается Оля, но нам с матерью не до ее возмущений, у нас своя битва.

— Убирайся из моего дома, иначе я вызову охрану! — тихо, но непреклонно, по слогам, ибо никто не смеет угрожать спокойствию моих детей.

— Видала, полюбуйся на свою мать, — кривит губы эта, прости господи, сука в ядовитой усмешке, подключая в свой спектакль Ольку. — Променяла семью на член!

— Только, если тебя, и то с доплатой придется, — поправляю не менее ядовито, прекрасно зная, что топлю себя в игре «бедная и несчастная мать против неблагодарной дочери», но я просто не в силах ее больше терпеть.

— Мам, ты совсем? — тем временем осуждающе таращиться на меня Оля, будто я на ее глазах с катушек слетела. Может и так, но мне уже все равно. Я просто хочу, чтобы этой женщины не было ни в моем доме, ни в моей жизни.

— Оля, не лезь, пожалуйста! — прошу устало, у меня нет сил воевать еще и с дочерью. — Иди к себе, мы сами разберемся.

— Да что вы…

— Вот так, внученька! Слыхала, вот она, в этом вся твоя мать! За мужика разорвать готова. Как за папашу твоего зубами держалась, так и в нового вцепилась намертво.

— Все! Я вызываю охрану! — развернувшись, спешу к телефону, едва сохраняя равновесие.

Меня штормит и колотит от нервов, перед глазами мушки, тошнота обжигает глотку, но я держусь из последних сил.

Чуть-чуть, осталось совсем чуть-чуть! — бормочу себе под нос, чтобы не слышать несущихся мне вслед причитаний и криков о том, что я — свинья неблагодарная и еще куча всего того, что не пойми, каким образом используют родители во всем мире, словно существует на Земле переведенное на сотни языков пособие «Как эффективно унизить собственного ребенка».

Не помню, как и что я говорила охране, меня трясло, как припадочную, а сознание, будто уплывало. Я стояла у лестницы, смотрела, как мать заливается слезами, хватается за сердце, разыгрывая из себя жертву и ничего не чувствовала, только слезы текли по щекам неудержимым потоком, пока брат что-то кричал мне, а дочь с невесткой и племянницами суетились вокруг моей мамочки, решившей не нытьем, так катаньем добиться своего.

— Давай, давай, гони мать! Мать ведь плохая, зла же тебе только желает! Чего же ты тогда покраснела вся! Чего даже не смотришь? — истерит она на публику. — Ой, господи, что же это делается! Вот, Олюшка, мать твоя в могилу меня загонит! Ты хоть поговори с ней, раз меня она не слушает, а то ведь…

— Заткнись, пока я сама тебя не заткнула! — обрываю ее вой, прекрасно зная, чего она добивается, выплясывая на моих нервах.

— Мама!

— А что такое? Чего же ты боишься?

— Лара, следи за языком! — обрушивается на меня со всех сторон. К счастью, приезжает охрана и полиция, иначе я бы не выдержала и на скорой в итоге увезли бы не мою мамочку, решившую идти в своем спектакле до победного конца и разыгравшую приступ, а меня, потому что такого давления, осуждения и неприязни от своей семьи мне еще никогда не приходилось испытывать.

Брат обещает не простить, если с матерью что-то случится, будто не знает, как она умеет приставляться. Невестка, даже не взглянув в мою сторону, идёт собирать чемоданы и девочек, дочь, ничего не говоря, на панике уезжает вслед за скорой.

Когда дверь за семьей брата захлопывается, я медленно стекаю на пол, перед глазами темнеет и я едва могу дышать.

Не знаю, сколько я так сижу, но, благодаря тянущему по полу холоду вскоре становится чуть легче.

Кое-как собравшись с силами, удаётся подняться к себе в комнату, принять душ и немного выдохнуть.

Сын, к счастью, все ещё спит. Правда, его распухшее, лиловое лицо меня пугает. Нужно будет все-таки показать его врачу. Не то, чтобы я не доверяла Богдану, просто у него вполне может быть профдеформация и то, что для него — норма, в мире людей, несвязанных с боксом, серьёзная травма.

С этой мыслью тихонько выхожу из комнаты Дениса, чтобы позвонить нашему семейному врачу, но у лестницы сталкиваюсь со взъерошенной Олькой.

У меня моментально внутренности стягивает в раскалённый жгут.

Что она знает? А главное, что чувствует?

Пытаюсь определить по лицу, но Олька выглядит слишком уставшей, чтобы что-то понять. Под синими глазками залегли тени, лицо приобрело бледность, отчего веснушки стали ещё ярче.

— Ну, что, как она там? — тяжело вздохнув, интересуюсь нехотя, чтоб хоть как-то начать разговор.

— Съездила бы и узнала, твоя мать все-таки! — бросают мне холодное, от которого я мысленно присвистываю. О, как!

Что ж, наверное, это было ожидаемо, но надеяться на лучшее все же хотелось, учитывая, что мы ни раз с Олей обсуждали поведение моей матери.

Впрочем, мне ли не знать, как Людмила Федоровна умеет накрутить, настроить, тем более что есть чем.

— Оль, давай, ты не будешь читать мне нотации. Твоей бабушки хватило за глаза. Не мне тебе рассказывать, что она за человек, чтобы…

— А в чем она не права? — прилетает мне без переходов. — Думаешь, я ничего не поняла?

Олька морщится, всем своим видом показывая отношение к открывшейся правде, а у меня все внутри съеживается.

— И что же ты поняла? — выдыхаю севшим от волнения голосом.

— Я даже не хочу это озвучивать. Ты врала нам. Выдумывала, черт знает, что. А оказывается, у тебя отношения с парнем, годящимся тебе чуть ли не в сыновья!

Я краснею, хочу извиниться за свой обман, объяснить, но следующая фраза напрочь убивает все желание.

— Это, блин, прикол что ли такой семейный? Ну, ладно папа…

Что?

— «Ладно папа»? Серьезно? — обалдев от этой махровой несправедливости, чувствую нарастающее негодование.

Сколько помню, отцу прощалось все, а на меня спускали всех собак за каждую мелочь. И от этого всегда было невыносимо обидно, но теперь… Теперь меня разрывает гнев.

— А с каких пор мы стали такими понимающими и принимающими? Почему вдруг папе можно, а, если мама, то конец света?

— Как раз, потому что ты — мать! — припечатывает Олька, вызывая у меня желание истерически расхохотаться. Шикарно, потрясающий аргумент.

— А ты — дочь, — пожав плечами, зеркалю я. — Разве ты не должна порадоваться счастью матери? За отца у тебя вон как бодро получается.

— Какое счастье, мама, очнись, ради Бога?! Я не знаю, о чем ты думаешь, но если это способ отомстить отцу…

— Боже, что за бред?! Мне нет никакого дела до твоего отца.

— Да тебе, похоже, вообще ни до кого нет дела, кроме себя.

— Ну, также, как и вам всем, — развожу руками с улыбкой, ловя вдруг какое-то удивительное спокойствие от понимания, что не хочу и не буду потворствовать этому детскому максимализму.

— Только мы своими действиями не ставим под удар всю семью, — язвит Оля в ответ и приводит беспроигрышные аргументы, будто я совсем отсталая идиотка. — Ты хоть понимаешь, чем грозит роман с медийным человеком? Тебя будут обсуждать, оценивать, сравнивать. Ты в курсе, с какими девушками Красавин встречался до тебя? Певицы, модели, актрисы. Как ты впишешься в этот ряд? Ты же…

— Что? — обрываю до того, как услышу что-то, что непременно ранит меня ещё сильнее.

— Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь, — выплевывает дочь и тут же отводит взгляд. Я невесело хмыкаю.

Знаю. Конечно, знаю, что не вписываюсь. Но я больше не хочу изводить себя этим, стыдиться, бояться и ревновать. Богдан выбрал меня среди всех женщин, и я больше не позволю себе сомневаться в его чувствах, в себе самой.

— Тебя так задело, что он тебе отказал? Или что? — решаю кольнуть в ответ, чтобы дочь прочувствовала, как оно.

И да, чувствует. Краснеет на глазах и тут же шипит кошкой.

— Не неси бред! Мне плевать! Я просто не хочу быть темой номер один в университете, выслушивая сальные шуточки про то, что мою мать… трахает почти мой ровесник. Это мерзко! — тараторит она, злясь и краснея с каждым словом все сильнее и сильнее. Мне тоже ужасно не по себе, особенно, когда она бьет по самому уязвимому. — Ты вообще о Денисе подумала? Каково будет ему? Или настолько преисполнилась, что на тебя запал крутой спортсмен и отъехала на радостях от реальности?

— Тон смени! Ты разговариваешь с матерью, а не с подругой! — обрываю ее вышедшую из-под контроля злость. И хотя я понимаю, что это просто эмоции, все равно больно, все равно несправедливо. И честно говоря, я так от этого устала. Устала, что каждый считает себя в праве ткнуть меня носом во все, что посчитает нужным.

Нет, хватит! Причём во всех смыслах. Моя семья в самом деле настолько обнаглела, что не видит элементарных берегов. Думаю, пришла пора их обозначить, как бы не было тяжело это делать по отношению к дочери. Но я больше не могу, а главное — не хочу задвигать свои желания и жизнь на второй план ради людей, которые этого все равно не ценят и принимают, как должное.

— Не знаю, что там тебе мерзко, — преодолевая внутреннее смятение и барьер, чеканю решительно, — но я не обязана быть для тебя удобной, чтобы ты вписывалась в узколобое понимание вещей своих сверстников. Если твоя спокойная жизнь зависит от того, что о тебе скажут и подумают, то у меня для тебя плохие новости — ты проживешь ее также, как прожила я. Хочешь так, продолжай в том же духе. Но поверь мне, когда очнёшься, поймёшь, сколько лет своей жизни потеряла. И я больше не хочу терять, Оля, я хочу просто жить и быть счастливой. Я достаточно отдала и отдаю тебе, и твоему брату, чтобы ты меня в чем-либо упрекала.

— Я это не приму! — упрямо цедит она, глядя мне в глаза, ставя явный ультиматум.