24. Лариса

Час от часу не легче. И как теперь выкручиваться?

— Скажем так, ей не понравилось, что у нас разный… эм… статус и финансовое положение, — выдумываю на ходу, стараясь не слишком соврать. Денис недоуменно приподнимает бровь.

— А ей-то что?

— Беспокоится, что меня могут развести на деньги.

Конечно, это претензия Людмилы Федоровны, но придумать вот так с ходу что-то более удачное, увы, не получается, а сказать правду — слишком рискованно, да и сил никаких нет.

— Тебя? На деньги? — восклицает тем временем Денис, вызывая у меня ответную улыбку, ибо со мной действительно не забалуешь — та еще скряга на самом деле. Сын это прочувствовал за годы нашей жизни в Элэй на все сто.

Однако, если бы не мой бережливый подход, Долгов вероятно промотал бы свое первое состояние на всякую хренотень, и неизвестно, где бы мы оказались. Пусть зарабатывать он умел, но вот деньги у него совершенно не держались — сорил направо и налево: друзья, шлюхи, разного рода прихлебаи и просто понты. Приходилось тормозить этот неслыханный аттракцион щедрости и грузить нуждами семьи. Благо, муженек прислушивался, понимая, что, порой, его заносит, и даже отдавал какие-то деньги на хранение мне. В итоге как-то так повелось, что отношения с финансами у меня крайне осторожные, хотя, конечно, в рамках моего состояния.

Ограничивать я себя не ограничиваю, сплю на шелковых простынях. Без шуток. Не люблю заломы, да и шелк всегда сохраняет комфортную температуру. Тем не менее, с ума в своих капризах и хотелках не схожу. Отдельные этажи под коллекции Биркин не выделяю и яхты по всему миру не разбрасываю. Я даже инвестора привлекла для своего бизнеса, чтобы в случае неудачи, разделить потери пополам, так что на мне, где сядешь, там и слезешь. Деньгам счет знаю.

Собственно, поэтому подарок Богдана стал для меня настоящей роскошью, которую сама бы я себе ни за что не позволила. Это же, черт возьми, целый остров! До сих пор не верится…

Нет, Долгов, конечно, дарил мне шикарные подарки, но все они были на «отвяжись» и ничего по сути ему не стоили. А чтобы вот так — потратив ощутимую часть своего состояния — такие мужские жесты, как ни крути, производят сильнейшее впечатление и тешат самолюбие, хоть и хочется прочитать одному дурному, вытрепистому мальчишке лекцию о финансовой грамотности. Прям хоть замуж за него выходи!

— Да-а, плохо же она тебя знает, — резюмирует Денис. Я согласно хмыкаю, ведь так оно и есть. — Ну, ты не расстраивайся. Покипит, побухтит, потом отойдет, знаешь же ее.

Сын утешающе хлопает меня по руке. Получается жутко некультяписто, но вместе с тем до слез трогательно, и я вновь притягиваю его к себе, чтобы обнять, пряча в вороте его толстовки слезы.

Мне так жаль, что приходится обманывать моего мальчика, ведь он единственный, кто выслушал меня и проявил понимание, но я не переживу, если он тоже отвернется. Я просто не выдержу.

— Мам, ну ты что опять? — укоризненно тянет сын, поняв, что я вновь расклеилась.

— Прости, сыночек! Уже прекращаю, — отстранившись, заверяю с улыбкой, поспешно утирая лицо.

— Давай. Нормально все будет. Смотри, вон кто пришел, — он указывает на притопавшую к нам сонную малышку и, улыбнувшись, спешит к ней. Я же выдыхаю с облегчением, глядя, как он сюсюкается с щенком, сводя опасную тему на «нет».

— Может, все-таки оставим ее себе? — спрашивает он в очередной раз.

С тех пор, как я привезла малышку, этот вопрос стабильно задавался каждый божий день, пока я все решалась отвезти ее обратно в питомник и никак не могла. Прикипела. Да и что греха таить, надеялась, что возможно, еще получится подарить, как собиралась.

— И кто же будет ей заниматься? — повторяю тот же вопрос, что задаю из раза в раз. — Собаку нужно выгуливать вовремя, кормить, возить к ветеринару, купать, обучать, да куча всего! А ты даже постель за собой заправить не в состоянии.

— Ну, мам. У нас есть Мари, — продолжает Денис канючить, прижимая малютку к своей щеке.

— Мари, если надо будет, сама заведет себе собаку.

— Как будто в питомнике малышке будет лучше.

— Ей будет лучше, если она будет четко понимать, кто ее хозяин. Животное — это не игрушка, сынок. Если у тебя нет времени и желания нести ответственность, то и нечего пытаться, а тем более, перекладывать ее на кого-то другого, в конце концов, зачем тогда она тебе?

Денис с ответом не находится, но еще некоторое время пытается меня разжалобить, однако, поняв, что бесполезно, обиженно сдается, шутливо обозвав черствой и жестокой. К счастью, пицца примиряет его с немилосердной действительностью, ведь такое я позволяю крайне редко, а уж себе и вовсе никогда.

— Я сплю или это какой-то баг? — удивленно таращится сын, когда я беру кусок из коробки. От ответа меня избавляет звонок в дверь.

Сказать, что я удивлена — не сказать ничего. Я никого не ждала, отчего внутри моментально холодеет, и аппетита, как не бывало.

Кто это может быть, боюсь даже представить. Что, если брат или мать? Что, если они сейчас устроят сцену перед Денисом и все вывалят на него?

Господи, ну, почему я забыла сказать охране, чтобы больше не пускали их?! Дура, дура, дура!

Дрожащей рукой кладу треугольник пиццы обратно в коробку и тяжело сглатываю подступившую тошноту напополам с паникой.

— Мам, ты чего? — удивленно смотрит на меня Дениска.

— Ничего, просто задумалась, сиди, я схожу открою, — растягиваю губы в подобие улыбки и на деревянных ногах иду к двери, молясь всем богам, чтобы родне не взбрело в голову попытать удачу и заодно меня снова.

Несколько минут я пытаюсь высмотреть в окно, кого там принесло, но ни черта не видно, кроме какой-то непонятной машины. Взяв телефон, готовлюсь в ту же секунду вызвать охрану, как только пойму, что это кто-то из родни.

Честно, сюр какой-то. Ощущение, будто я снова бегу по трассе в морозную зиму с ребенком на руках и не знаю, что хуже: сесть к кому-то в машину или остаться на улице. Рывком открываю дверь с долбящим по ушам стуком сердца и натыкаюсь взглядом на яркий, как летний день букет фрезий. В нос ударяет запах ландышей, голова идет кругом, и я просто выпадаю из реальности.

Мне что-то говорят, вручают букет, а я хлопаю ресницами и ни черта не понимаю. У меня шок, инсульт или истерика?

Смотрю на курьера, киваю болванчиком, потом на букет и начинаю хохотать, как припадочная.

Господи-боже, до чего я дошла?!

Судя по тому, как начинаю медленно отъезжать, не иначе, как до нервного срыва и истощения ресурсов своего организма.

Но чему удивляться? После Нового года я жила, будто на последнем издыхании, а уж про прошедшие сутки и вовсе говорить нечего. Удивительно, что в больницу отвезли мать, а не меня, хотя, возможно, все еще впереди, ибо я совершенно не помню, как прощалась с курьером, закрывала дверь и оказалась сидящей на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж.

Привалившись к балясине, пытаюсь отдышаться, но только смеюсь громче и, кажется, плачу, когда пробегаюсь глазами по карточке.

«У огоньков все еще не сезон, а эти выглядят интересно. Плюс — мне сказали, что на языке цветов означают «новое начало». Хз, я в этой херне не секу. На моем все цветы этого мира для тебя будут звучать: «Люблю, хочу, ты — единственная!». С Днем Рождения, дроля! Прости, что с опозданием. Надеюсь, все в порядке? Позвони, как сможешь. Твой… сегодня готов побыть даже щенком)»

Оказывается, может быть непередаваемо хорошо и невыносимо плохо. Что из этого сильнее, я сама не понимаю. Улыбаюсь, дрожу каждой клеткой своего ослабшего тела, плачу сквозь смех, не зная, как остановить эту истерику и диву даюсь.

Это же надо себя так накрутить, измочалить, довести!

От мысли, что вместе со мной все это проживает ребенок внутри, становится совсем хреново. Я даже в молодости не была такой невротичкой, хотя ни денег, ни образования, ни поддержки не имела. Что там родится под таким эмоциональным прессингом? А главное — когда мысль, что ребенок вообще родится, стала восприниматься мной, как само собой разумеющееся?

Сил на поиски каких бы то ни было ответов у меня нет. Встать бы.

Кое-как поднявшись к себе, валюсь на кровать вместе с букетом. Пахнет от него настолько одуряюще сладко, что впору бежать обниматься с унитазом, но все на что хватает, отодвинуть цветы подальше от себя. Благо, Денис вскоре приходит отпроситься на ночевку к друзьям и убирает от меня источник моей радости и тошноты.

Созвонившись с родителями друга, у которого планировались посиделки, убеждаюсь, что все будет под их контролем и даю сыну добро.

Наедине с собой дышится легче, особенно, когда приходит осознание, что больше не нужно держать на лице маску, а язык — за зубами.

Проскакивает мысль, что правильнее было бы все-таки позвонить невестке, узнать о состоянии матери, да и просто как-то объясниться, но я тут же гоню от себя это чертово «правильно».

Не хочу! Не для того я выдержала эти бои без правил, чтобы все вернулось на круги своя. В себя бы прийти и сделать, наконец, гребанный тест, но это же надо будет принимать какое-то решение.

Как представлю…

Вот, как его принять? Мы ведь даже не встречались толком и вообще…

Боже, ну почему все вечно через какую-то жопу?!

Перевернувшись на спину, прикрываю глаза и страдальчески мычу. Кладу ладонь на живот и мне даже кажется, что он слегка увеличился. Бред, конечно, но, если вдуматься, срок уже где-то месяца два.

«Надо, поторопиться с решением», — сказала я себе и благополучно уснула.

Проснулась же, точнее — подскочила от яростного стука в дверь и раздраженно-трезвонящего звонка, который явно жмут со всей силы.

Сонная, вернее сказать — совершенно не проснувшаяся несусь на первый этаж, не думая, кто, зачем, почему и открыв, проваливаюсь в горящий, бушующий яростью и беспокойством взгляд Богдана.