25. Лариса

— Какого черта ты не отвечаешь на звонки?

— Что ты здесь делаешь? — обрушиваемся друг на друга одновременно.

Несколько долгих секунд на «подумать, оценить ситуацию, выдохнуть», и мы вновь синхронно улыбаемся.

— Где твой телефон? Я звонил весь вечер.

— Не знаю, я уснула, ничего не слышала. А ты… как ты вообще…

— Позвонил Денису и узнал, что он ночует у друга, а остальные разъехались, — поняв мое заторможенное бормотание, предупреждает он вопрос. — Ты как?

— Нормально, — и это почти правда. Сон пошел мне на пользу.

— Пустишь?

Кивнув, приоткрываю дверь шире и в следующее мгновение оказываюсь к ней прижата его крепким, пышущим дикой энергией и силой молодого мужика, телом. Меня размазывает его терпким запахом и ведет от прикосновения наглых, горячих рук, сразу же бесцеремонно лезущих под подол шелковой сорочки.

— Я соскучился, — Богдан грубовато сжимает мои ягодицы, заставляя встать на носочки, и пришпиливает к себе так крепко, что я едва могу дышать.

Чувствую себя невесомой, крошечной, поглощенной им, его неконтролируемым вожделением и напором.

По телу пробегает сладкая дрожь, а между ног становиться горячо от предвкушения, но блин, я только проснулась…

— Милый, подожди, я…

В последний момент уворачиваюсь от жадного поцелуя, Богдан мажет губами по щеке и, не останавливаясь, следом проводит языком по усыпанной его метками шее, снова прикусывая ее и втягивая с шумом мой запах.

— Что опять? — обжигает мятным дыханием, вызывая табун мурашек и в то же время прилив стыдливой неловкости.

— Я еще не умывалась, — лепечу смущенно, — и вообще выгляжу, как…

— Детка, мне похуй, как ты выглядишь, я целый день тебя не видел и два месяца не трахал. Мне мало одной ночи, — шепчет он и продолжает выцеловывать мою шею. Жадно, голодно, мокро.

У меня плывет перед глазами и ноги сами собой разъезжаются, когда он ныряет ладонью между ними, поглаживая меня через трусики, которые уже в следующее мгновение сдвигает и начинает ласкать. И боже, наслаждением, словно током пронзает. Чувствительные в последнее время соски твердеют и начинают зудеть от соприкосновения с шелком и твердыми, как камень грудными мышцами Красавина. Я теку сразу, моментально. Причем так, словно с компенсацией за ночь, когда он брал меня практически на сухую, отчего теперь неприятно щиплет, но я все равно хочу его. И мне неловко за это и за то, что вытворяла ночью.

Город просыпается — просыпаются и комплексы.

— Подожди, — пытаюсь все же настоять на своем и увернуться от его алчных поцелуев. Это требует огромной силы воли, ибо с ним я напрочь теряю голову и превращаюсь в какую осатаневшую нимфоманку. Никогда в жизни не хотела так мужчину, но если вчера меня это устраивало, то сегодня невыносимо стыдно за свою раскованность на грани распущенности.

— Блядь, дроля… — стонет Богдан мне в щеку, совершенно невменяемо потираясь об нее носом, а об мой живот эрекцией. — Я сдохну, понимаешь?

Понимаю. И мне это безумно льстит, но черт возьми, я сама еще чуть-чуть и сдохну!

Растрепанная, заспанная, голодная, обессиленная и с вероятностью в сто процентов беременная от него, я еле стою на ногах и, если еще их раздвину…

— Детка, ну не стесняйся. Ты же хочешь, течешь вся, — приговаривает он, размазывая смазку и проникая в меня двумя пальцами. И да, там все, вопреки моему общему состоянию, течет, пульсирует и ждет, когда он заполнит собой. И я не выдерживаю этого натиска, особенно, когда он склоняется к моей груди и всасывает через шелк сосок.

— Ну, давай, детка, позволь своему щеночку вылизать тебя, — нежно, но настойчиво просит Богдан, и я не знаю, как отказать.

Позволяю. И не только потому что хочу, но и вкупе с извечным страхом оказаться недостаточной, слишком проблемной, несексуальной, больной, возрастной.

И пусть мне хорошо, когда он вылизывает меня, поставив в коленно-локтевую на диване в гостиной, а после трахает в той же позе, кончить не получается.

— Почему ты не сказала, что тебе плохо? — допытывается Богдан после того, как помог мне принять душ.

Включив светильник и обнаружив меня бледную, дрожащую вовсе не от оргазма, у него просто глаза на лоб полезли. Оно и понятно, выглядела я наверняка, как жертва нападения.

— Ну, ты же чуть не «сдох», — пытаюсь шутит и не слишком стучать зубами от озноба, кутаясь в одеяло и ловя разноцветные мушки на потолке.

— Лар, ты нормальная вообще? — не оценив юмора, смотрит на меня Богдан так, будто никак не поймет, почему мое имя до сих пор не использовано, как подтверждение факта прорыва в медицине. Невероятный же случай: умудриться прожить сорок лет с полным отсутствием мозга. — Ты видела себя? — продолжает мой боксерик негодовать, а я доводить его до белого каления.

— Ну, я ведь говорила, что выгляжу…

— Да, блядь, я не про это тебе! Ты специально выводишь меня? — повышает он голос, отбрасывая полотенце на софу. — Что у тебя вообще в голове? В чем проблема сказать, что тебе хреново, и секс сейчас не в кассу?

Резонный вопрос, ответ же из разряда махровых, совковых установок: «главное — чтобы мужику было хорошо».

— Я говорила, — огрызаюсь, застыдившись своей дремучести. А ведь считала, что изжила это дерьмо из своей головы. Но посмотрите, стоило только влюбиться, и снова полезло. Жертвенное, терпеливое, готовое на все… И что с ним делать?

— Серьезно? Вот эти твои «ой-ой-ой, я не умылась и лохматая, но теку, как шлюшка» я должен был расценить, как «нет»? — прилетает мне вполне справедливое и вместе с тем смущающе- грубое. Если бы могла, покраснела бы, как маков цвет, но мое тело перестало тратить ресурсы на всякую ерунду.

— Окей, я виновата, прости! — не в силах продолжать этот разговор, открещиваюсь и устало прикрываю глаза, зарываясь с головой в одеяло. Я может и не покраснела в кои-то веки, но чувствовать себя смущенной не перестала.

— Да причем здесь виновата ты или нет?! — чуть ли не стонет Богдан страдальчески, что вызывает у меня, как ни странно, веселье. Задолбался мой мальчик.

— Да я просто не знаю, что сказать. Не злись, — отзываюсь с примирительной улыбкой и преодолевая слабость, протягиваю к нему руку.

Богдан с шумом втягивает воздух, но берет ее в свою и садится на кровать.

— Давай договоримся, что ты будешь говорить все, как есть. Словами через рот, а не посылать какие-то невербальные знаки и прочую хуергу. Раньше у тебя вроде неплохо получалось.

«Раньше я не была в тебя по уши», — хочется мне хмыкнуть, но это слишком жирный козырь. Зачем им разбрасываться раньше времени?

— Хорошо, постараюсь, — соглашаюсь покорно, ибо претензий и упреков на сегодняшние сутки с меня более, чем достаточно. Да и просто не хочется тратить такую редкую возможность побыть вдвоем на очередное выяснение отношений.

— Да уж постарайся. Я не умею читать мысли, и не хочу в следующий раз гадать, ловишь ли ты со мной кайф или откинешься через минуту.

— Я не настолько старая, — отзываюсь со смешком, ластясь к его ладони.

— Я заметил. По степени дурости так вообще малолетка, — хмыкает, за что я прикусываю его палец. — Эй, полегче!

Он трынькает мне по губам, а я, сжав зубы напоследок сильнее, целую отпечатки от них и устало прошу:

— Хватит уже читать мне нотации. Только от матери избавилась, еще папочки не хватало.

— Ты без «папочки» совсем себя не бережешь, — ласково проводит Богдан укушенным пальцем по моей щеке. — Как самочувствие сейчас? У тебя болит что-то? Сможешь доехать до больницы или вызвать врача?

О, вот только этого не хватало! Нет, мне, конечно, стоит заняться своим здоровьем, но я сделаю это самостоятельно и уж точно не сейчас. Тем более, что вся проблема лишь в том, что не мешало бы поесть для начала. О чем и говорю Богдану.

И все, приплыли. Режим «папочка» обрушивается на меня в полном масштабе вместе с тирадой на тему моих пищевых загонов, дальше следует лекция о том, какую роль питание играет в здоровье человека, по окончанию которой Богдан безапелляционно заявляет, что наймёт мне персонал, который будет следить за моим питанием, пока я не наберу нормальный вес.

Все это говорится строгим тоном, не терпящим возражений, а я все равно лыблюсь, как дура. Приятно, когда о тебе заботятся даже в столь маниакальной форме.

— Думаешь, я шучу? — расценив по-своему мою улыбку, вкрадчиво интересуется Богдан.

— Думаю, ты будешь строгим, занудным папашей, — дразню его, правда ответ звучит не очень обнадеживающе.

— Упаси бог!

Богдан поднимается с кровати и, бросив, что принесет мне поесть, уходит на кухню, а я лежу и пытаюсь понять, как расценивать это его «упаси бог».