26. Лариса

Он не хочет быть таким отцом или просто отцом или отцом сейчас?

Конечно, грузиться рановато, сама ведь еще ничего не решила, но все же как-то оно отзывается не очень…

— Ты взяла щенка? — вернувшись с подносом, полным всего, что осталось с вечеринки, спрашивает Богдан, не скрывая восторга.

— Да вроде уже давно, — стреляя в него насмешливым взглядом, усаживаюсь кое-как в кровати, пока он ставит передо мной столик-поднос.

— Сегодня прощаю, но в дальнейшем сучьи шутки платные.

— Сучьи? — давлюсь возмущенным смешком, пока мне вручают сладкий чай в дрожащие от слабости руки.

— Ну, раз я — щенок, ты тогда кто? — недвусмысленно поясняет он с наглой ухмылкой, за что получает веточкой петрушки по лицу.

— Фу, ну и дрянь, — морщусь, делая глоток. — Чай с сахаром — это извращение.

— Ничего, иногда нужно быть открытой к экспериментам, — отрезает Богдан и помогает мне удержать кружку. — Пей, тебе надо повысить уровень глюкозы, мандражопит всю.

— Ты все-таки будешь фрик-контрольным папочкой.

— Ну, если мамочка будет подавать детям дурной пример, то, похоже, придется, — он говорит это будничным тоном, но вместе с тем пристально следит за реакцией.

И реакция есть. Сильная, заставляющая сглотнуть острый ком в горле и опустить задрожавшую еще больше кружку на столик.

— Странные у тебя шутки, — отзываюсь охрипшим голосом. Я бы не стала докапываться и выяснять, сказал он это для красного словца или действительно хочет от меня детей, не будь эта тема такой животрепещущей.

— А похоже, что я шучу? — приподнимает он бровь, глядя мне в глаза, отчего я смущенно опускаю взгляд.

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — Ты десять минут назад сказал: «упаси бог».

Богдан цокает и закатывает глаза.

— Я имел в виду, упаси Бог от вредных детей.

— А-аа, — вырывается у меня облегченный смешок, — я просто подумала, что ты не хочешь никаких вовсе.

— Дроля, — снисходительно тянет он с улыбкой, — я трахаю тебя без резинки уже который раз. Само собой, я готов к последствиям.

Что ж, вот теперь самое время выдохнуть и возможно даже сказать, что последствия не заставили себя ждать, но это, пожалуй, слишком смело для такой трусихи, как я. Да и не к месту. Хотелось бы осознанно подойти к этому вопросу, а не под влиянием момента.

— Ну, многим так просто больше нравится, — привожу вполне дельный аргумент.

— Я не многие. На моих глазах человек загибался от СПИДа, поэтому я прекрасно знаю цену минутному кайфу и не рискую лишний раз.

— Это… мм… похвально, — резюмирую, не зная, что еще сказать. Хочется спросить про этого человека со СПИДом, но Богдану явно не по себе, и он меняет тему.

— Так откуда щенок?

— Это подарок.

— От кого? — вздергивает он удивленно бровь и, намазав тост сливочным маслом и красной икрой, подносит его к моим губам. — Давай, кусай.

— Кому, — поправляю с хитрой улыбкой и послушно откусываю, само собой, обляпавшись. Но Богдан, будто каждый день только этим и занимается, совершенно невозмутимо стирает крошки с уголков моих губ и облизав большой палец, кусает бутерброд следом.

— И кому? — уточняет, жуя с аппетитом, пока я жмурюсь от подступивших слез умиления, тронутая тем, что он возиться со мной, как с маленькой.

Никто никогда не уделял мне столько внимания и не проявлял по отношению ко мне столько нежности.

— Одному придурку, который предпочел лапать какую-то полуголую шлюшку, а не эту гипоаллергенную малышку.

С удовольствием наблюдаю, как застывает лицо Красавина, и он перестает жевать. Откусив еще один кусочек из его рук, самодовольно улыбаюсь.

А что? Я не забыла.

— Она гипоаллергенная? — отмерев, наконец, выдает Богдан.

— Это все, что ты услышал? — в очередной раз дивлюсь мужскому таланту не замечать неудобных им вещей.

— А что еще надо? Всякие придурки и шлюхи мне не интересны, — бросает он нахально и уклоняется, когда я в очередной раз бросаю в него зелень.

Остаток нашего ночного перекуса мы дурачимся. Богдан следит, чтобы я поела, как следует и каждую минуту спрашивает, стало ли мне получше. И мне действительно лучше. Тошнит немного, но в целом, я давно не чувствовала себя такой умиротворенной и довольной, глядя, как он восторженно возиться с щенком, словно ребенок. Придумывая малышке разные имена.

— Как перестать тискать ее каждую секунду? — спрашивает он, когда мы укладываемся спать, и он кладет новоявленную Шпуньку, что после «дроли» уже не кажется странным, себе на живот, а меня прижимает к боку. Я устраиваю голову у него на груди и с улыбкой пожимаю плечом, радуясь, что подарок пришелся ему более, чем по душе. — Кажется, я начинаю понимать, почему эти курицы носят своих пустолаек в сумочках.

— Тоже собираешься?

— Конечно. Как я оставлю теперь свою малышку? Куплю ей бриллиантовый ошейник, всякие розовые приблуды и буду везде таскать подмышкой.

— Из вас получится бесподобный тандем, — смеюсь, представив себе его — такого брутального, опасного, в тотал-блэке с гламурной собачкой в руке.

— Даже не сомневайся.

— Тебе правда нравится?

— А почему должно «не»?

— Ну, просто это не совсем то, что тебе соответствует, но среди гипоаллергенных пород не такой уж и большой выбор, и…

— Детка, опять эти твои «соответствия» и клише! — морщится он, тяжело вздыхая. — То, что я — спортсмен не значит, что у меня непременно должно быть по поводку со стаффордом и доберманом в каждой руке. Я мечтал о собаке, ты исполнила мою мечту, остальное — неважно, тем более, что она — прелесть. Сам бы я, конечно, никогда не додумался посмотреть в сторону маленьких собачек. Признаю, считал их кринжатиной, но посмотри на меня — не могу отлипнуть, — он весело подмигивает и чешет животик Шпуньке, а у меня ощущение, будто речь не о ней вовсе, а обо мне. По сути, ведь все то же самое.

— Ну, хорошо тогда, — усмехнувшись самой себе, заключаю, прижимаясь к нему еще крепче.

Полночи мы разговариваем. Богдан рассказывает, что его мама вернулась из диспансера и теперь у Веры Варламовны хватает забот. Также посвящает меня в тонкости подготовки к очередному бою и истерик дяди Сэми. Я же делюсь событиями последних суток. Снова накатывает обида, боль и страх, что дочь так и не простит, а сыну придется несладко, если о нашем романе станет известно широкой общественности.

— Пообещай, что никто не узнает о нас, пока он не будет готов, — прошу тихо, любуясь его по-мужски красивыми руками, переплетая наши пальцы в замок.

— Не волнуйся, никто не узнает. Все будет хорошо, — рокочет он также тихо и целует меня в макушку. — Давай поспим немного.

Я, молча, киваю и в это мгновение полностью вверяю себя ему, его горячим, пусть и еще совсем молодым, но уже самым надежным в моей жизни объятиям.

Утро врывается заполошно звонком Дениса: он забыл какую-то тетрадь, которую ему срочно надо сдать на первом уроке. Стоит ли описывать, что было после?

Богдан в два счета оделся, подхватил собаку и, поцеловав меня на прощание, прыгнул в свою тачку и умчался аккурат за пару минут до приезда Дениса.

Надеясь, что сын не заметил его по дороге, я вручила ему тетрадь, а после пошла приводить себя в порядок перед рабочим днем.

Двадцатишаговая бьюти-рутина придает мне немного бодрости, а прошедшая ночь спокойствия и уверенности, поэтому, когда взгляд падает на коробочку с тестом, наконец, решаю, что пора.

В ожидании результата внутренности скручивает от волнения и страха. Я не знаю, чего боюсь больше, но, увидев спустя положенные минуты одну полоску, меня накрывает разочарованием, а по коже пробегает неприятный холодок недоумения.

И что это значит?