41. Лариса

Букет отправляется на комод, а я — на так и не заправленную постель, ставшую свидетельницей моего отчаяния. Холод простыни колет кожу мурашками, но Богдан не позволяет мне остыть, накрывает своим мощным, горячим телом и целует, целует, целует за все дни, что мы провели вдали друг от друга.

Телефонные звонки в сложившихся обстоятельствах были довольно сухими и исключительно по делу: узнать, как прошел день, какие планы, как здоровье, как настроение. Поэтому я понимаю голод моего мальчика, тем более что до вылета не так много времени, а потом Богдан наверняка еще дней на пять застрянет в Лас Вегасе. Однако, сама настроиться не могу. Наслаждаюсь тем, что вот он рядом, молодой, настоящий, искренний, красивый, самый лучший и весь мой.

Надолго ли? Этот вопрос лишь подстегивает дышать им глубже, смаковать его вкус, впиваться сильнее в его плечи ногтями и любить, любить, любить. Но тело, как струна от мысли, что там — внутри тикающая бомба. Я думаю, о том, как Богдан войдет в меня, и спазм сводит уже не только горло, но и низ живота.

— Сколько у тебя есть времени? — спрашиваю дрожащим голосом, когда он распахивает полы моего халат.

— Не больше двадцати минут, — бросает Богдан и, жадно облизывая меня взглядом, завороженно шепчет бархатистой хрипотцой. — Клянусь, твоя грудь — это что-то на божественном. У меня мозг отъезжает, когда вижу…

Он обхватывает ее своими горячими, мозолистыми от штанги ладонями, грубовато мнет, после ласкает кончиками пальцев сжавшиеся соски, лижет их, сосет, покусывает, шепча что-то пошлое, а я с ироничным смешком думаю, что грудь — это все, что от меня, как от женщины, скоро останется. Есть чему порадоваться, однако.

Богдан спускается ниже, трется об мой живот щекой, затем кончиком носа, целует с улыбкой, отчего в горле застревает очередной острый ком.

Как бы мне хотелось зарыться в его темно-русые кудри и признаться, что жду от него ребенка. Но зачем ему эти переживания, эта боль и потери?

Поэтому все, что могу — остановить его, когда он явно намеревается вылизать меня. Это я, однозначно, не вывезу. После диагноза у меня чувство, будто все, что ниже пупка не мое, чужое. И мысль, что Богдан коснется этого языком вызывает у меня жуткое отторжение. С членом, конечно, тоже непросто, но не настолько.

Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных переживаний, примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла, не сразу замечаю, что Богдан останавливается и больше не ласкает меня.

— Детка, ты опять за свое? — обнаружив, что я совершенно сухая, спрашивает он досадливо. — Если не хочешь — надо просто сказать и…

— Я хочу, — заверяю со всей горячностью и цепляюсь за широкие плечи, чтобы не отстранился.

— Снова обманываешь, — журит он меня и-таки делает попытку перекатиться на соседнюю половину кровати. — Мы же договорились.

— Но я правда хочу, — не позволяю ему сдвинуться, — это просто стресс на работе, за тебя переживаю и… Я… Ну, так бывает.

Тараторю нервно, сама уже не понимая своих желаний.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает Богдан вдруг со странной усмешкой, от которой внутри все холодеет, а по диафрагме стучит паника «хей, давно не виделись!».

— Нет. Пока, — смотрю наверняка испуганными глазищами, а потом добавляю нелепо. — В тумбочке есть смазка.

Несколько секунд Богдан даже не мигает, пока не взрывается веселым смехом.

— Дроля, ты — кадр, — вгоняет он меня в лютый стыд, пока трясется всем телом, уткнувшись мне в шею.

Впрочем, в моей ситуации старый-добрый кринж явно лучше правды.

— Ладно «пока» так «пока», — приподнявшись на локтях, улыбается Богдан. — А что там насчет смазки? Кто-то развлекался, пока «папочки» не было?

— А не… — пытаюсь оправдаться, что купила ее после секса на пляже, умалчивая, конечно, что вместе с тестами на беременность, но мне не позволяют.

— Ш-ш, детка, я же не в укор, — погладив меня по щеке, проводит Богдан большим пальцем по моим губам. — Думала обо мне, когда ласкала себя?

— Я всегда о тебе думаю, — признаюсь искренне, загипнотизированная его вожделеющим, голодным взглядом.

— Точно хочешь по-быстрому? Или…

— Хочу.

Он кивает и, перекатившись на край кровати, лезет в указанную тумбочку.

Какую ошибку совершила понимаю только, когда Богдан выдвигает ящик и наталкивается взглядом на свои фото разных годов поверх досье.

У него каменеют плечи, а у меня сердце ухает с обрыва.

— Это… — пытаюсь что-то сказать, пока он явно соображает, что к чему.

— Помолчи, — отрезает вмиг похолодевшим голосом, доставая фото, распечатки и папку.

Несколько долгих минут он быстро просматривает их. Бледный, напряженный, будто посаженный на цепь. А потом поднимается и, молча, надевает спортивный костюм, берет папку, и идет к двери.

— Богдан, — вскочив с кровати, зову надтреснуто, совершенно не понимая, что дальше и как быть. — Ты…

— Я молчу и тебе советую, если не хочешь услышать кучу дерьма, — отзывается он мертвенно-спокойным голосом, даже не поворачиваясь ко мне.

Так и расстаемся. Молча. Я, истекая болью и страхом, он — разочарованием и едва сдерживаемым гневом.

Первый час мечусь, как припадочная, не зная, что мне делать, как отменить эту катастрофу. Ведь мой мальчик теперь решит, что я что-то за его спиной проворачивала, улыбаясь ему в лицо. Это даже, если не вдаваться в детали, ощущается мерзко, а если вспомнить все наши разговоры по душам, секс, совместно проведенное время, и вовсе таким лицемерным душком отдает, что хочется рычать от бессилия и собственной безалаберности.

Боже, вот надо же было так проколоться! До сих пор не верю. И смешно, и хоть плач.

Что Богдан сейчас чувствует, даже боюсь представить. Ставлю себя на его место, и на душе не то, что кошки скребут, там стая волков завывает отчаянием.

Я не хочу, чтобы он думал, будто было двойное дно, фальшь, и я ко всему подходила с подозрением, говорила не то, что думала и не брала в расчет его нежелание обсуждать на данном этапе прошлое.

Как теперь докажешь, что все было по-настоящему, когда это досье в раз обесценило то, что между нами за эти месяцы проросло хиленьким ростком: доверие, заботу, нежность, искренность? Но тут же встречный вопрос — а надо ли доказывать?

В свете сложившихся обстоятельств разве это не лучший выход? Если так подумать, то по сути даже не придется ничего выдумывать, чтобы не узнал о диагнозе и не остался из жалости тянуть в очередной раз непосильную лямку.

В конце концов, зачем это молодому, успешному парню, перед которым весь мир и столько возможностей? Время только зря тратить, а время — самая дорогая валюта, я сейчас, как никто, это осознаю и не хочу, чтобы мой любимый человек платил втридорога за то, что даже даром не окупится.

Поэтому пусть. Пусть решит, что проверяла, пусть злится, негодует, пошлет меня к черту и вычеркнет из своей жизни — все лучше, чем будет недоумевать, с чего вдруг меня переклинило и в силу своего упрямства докопается до сути. А он докопается, не отпустит так просто.

Теперь же повод, чтобы расстаться более, чем весомый, а если еще посильнее надавить на больное, ужалить самолюбие, то вопросов и вовсе не останется, только обида и злость. Но злость в остатке — это неплохо, она хорошо мотивирует и подстегивает двигаться дальше. И мой мальчик будет. Оставит проблемную бабу в моем лице позади, и будет. Он сильный, целеустремленный, амбициозный, упрямый, настойчивый. У него вся жизнь впереди, он справится, преодолеет все невзгоды, как уже ни раз делал.

Вот только перед боем не ясно, как аукнется эта ситуация. Можно, конечно, понадеяться, что пойдет в плюс, да только это не какие-то местечковые соревнования, а бой за титул чемпиона мира и противник — действующий чемпион, который свой пояс не за красивые глаза получил.

На таком уровне важна каждая мелочь: от количества сна до выпитой капли воды, не говоря уж про психологическое состояние спортсмена. На одной дури и злости не выиграешь.

Кто бы что ни думал и какие ярлыки не вешал на спортсменов, а первоклассные — это особая каста людей, у которых скорость мышления — способность молниеносно обрабатывать информацию и принимать тактические решения в условиях жесткого лимита времени и колоссальных физических нагрузок, — даст фору ученым, не говоря уже про среднестатистических людей, но для этого, конечно, должна быть холодная голова, чтобы не ошибиться, ибо один промах может стоить потери всех титулов. Конечно, всегда есть возможность взять реванш, но это снова месяцы, а то и годы тренировочного процесса — снова огромная работа над собой и подорванным проигрышем настроем на победу. А уж для Богдана, проделавшего этот путь дважды, испортить все в шаге от мечты — серьезный удар, который я себе никогда не прощу. Поэтому мечусь в поиске хоть какого-то решения, но, как говорится, Аннушка уже разлила масло. Чертов дядя Сэми, будто в воду глядел!

Может позвонить ему, чтобы как-то стабилизировал ситуацию вместе с координаторами и психологами? — приходит вдруг мысль и, хотя она вызывает у меня зубной скрежет, и желание перекреститься от греха подальше, я не могу так просто от нее отмахнуться, речь ведь сейчас не обо мне и моем комфорте, а о мечте Богдана.

Однако, требуется порядка полутора часов нерешительности и ломки прежде, чем я пересиливаю себя и звоню мерзкой сволочи, чей телефон выучила наизусть за время нашего побега с Богданом на остров. Названивал тогда Ли Рой просто истерично, чем изрядно подпортил нам спонтанный отпуск. Само собой, я ни разу не ответила и теперь, похоже, ловила закономерный бумеранг.