40. Лариса

«Буду через двадцать минут» — сообщение заставляющее меня подскочить на кровати и тут же пожалеть об этом. Голова моментально идет кругом, пока разноцветные мушки застилают глаза. Закрываю их и на мгновение проваливаюсь в спасительную темноту.

Мысль — вот бы из нее не возвращаться никогда, — острым осколком впивается в мозг уже не в первый раз за последние дни, которые я провела, тупо пялясь в потолок, лежа на кровати.

Как только Денис уехал на выходные к отцу, депрессия окончательно взяла бразды правления в свои костлявые, уродливые руки, высасывая из меня все силы и желание что-либо делать. Я забила на работу, на врачей, на себя, на жизнь. Только звонки Богдану поддерживали мою связь с реальностью, в остальном — полнейшая апатия и неопределенность.

Я не знала, что мне делать, не могла ни на что решиться, да и не хотела. Просто закрывала глаза, позволяла слезам стекать по вискам куда-то в волосы и пряталась, как маленькая девочка в своем домике из одеял. У меня не было ни гнева, как такового, ни торга, ни отрицания. Этот сучий диагноз не оставил мне ничего.

Прими или сдохни.

Последний вариант пока выглядел привлекательней всего, ибо лишал выбора, которого по сути и так нет.

Да и из чего тут выбирать? Оставить ребенка и таки отправиться на тот свет? Или бороться? Но за что?

За детей, которые знать меня не хотят, потому что не вписываюсь больше в удобные для них рамки? За жизнь, в которой не будет ни любимого мужчины, ни моих робких планов и мечт, которые я только-только шепотом начала себе позволять и так прикипела, что теперь не знаю, как пережить их крах? Или за что?

Все психологи мира наверняка сказали бы «за себя». Но что у меня от себя, для себя?

Увы, ответа не нахожу. Точнее он есть, но опять же психологи бы сказали, что неправильный.

Нельзя идентифицировать себя через чувства к другим людям: будь то родители, дети, друзья, партнеры. Однако я так и не научилась иначе. Не нашла себя, не обрела свою ценность вне любви и отношений.

Лариса-дочь, Лариса — мать, Лариса — жена, Лариса-возлюбленная, Лариса — друг — все это имело смысл, а просто Лариса… Что с ней делать?

Найти, понять, обрести? Наверное, стоило бы уже, наконец, может, именно поэтому по итогу ни с родителями, ни с детьми, ни даже с Надей у меня ничего не вышло, как впрочем и ни с кем из мужчин. Один Богдан меня горемычную сдюжил, но в этом, конечно же, нет ни грамма моей заслуги. Просто мой мальчик замечательный, и даже его сомнительное прошлое не убедит меня в обратном, тем больнее от него отказываться. Пусть у нас изначально не было будущего, учитывая разницу в возрасте, но у нас было время. Теперь нет и его. И от этого безысходность рвет на части.

Я вспоминаю, как много потеряла из-за своей неуверенности и загонов. Сколько эмоций упустила по собственной глупости, сколько улыбок, смеха, поцелуев, любви. А жизнь, оказывается, действительно очень-очень коротка. Моя, как женщины, догорала свои последние дни. И я не имела права тащить Богдана в надвигающийся ад, взваливать на него еще и себя, когда там мать, бабушка и такое прошлое.

Слишком много немощных женщин на одни плечи. Даже, если они сильные и готовые взгромоздить на себя еще одну ношу, я слишком люблю своего мальчика, чтобы вынуждать проходить через такой кошмар. А он бы прошел, не бросил. Поначалу из любви, потом из жалости, а после просто из чисто человеческого долга. Но я не хочу так, не смогу, не выдержу. Если не умру от проклятой болезни, то от непрошенной благотворительности с запахом разлюбленности — наверняка. Сердце разорвется, душа сгорит.

Забавно, всегда звала щенком его, но псина по итогу здесь только я: истинная сука, уходящая, чтобы сдохнуть в одиночестве.

Как там говорят: «если любишь — отпусти». Честно, раньше не понимала это выражение, а теперь… Теперь знаю, что оно, как раз, для таких случаев. Но боже, как же меня ломает, как же ломает! Я не могу… Во всяком случае, не сегодня.

С этой мыслью, цепляюсь за спинку кровати крючками дрожащих пальцев, стараясь заставить ватное тело встать и привести себя в порядок.

Позволить Богдану увидеть меня в таком состоянии — нет, я еще не настолько поехала крышей.

Кое-как свесив тощие ноги с кровати, сталкиваюсь со своим отражением в зеркале напротив, напоминающем о моем неизбежном угасании, и думаю, что нужно запретить зеркала в этом доме.

В ванной желание расколотить их становиться нестерпимым, ибо чем больше смотрю на себя, тем больше, кажется, что каждая моя заостренная черта так и кричит о смерти. И пусть душ, маска и сыворотки слегка спасают положение, с серостью кожи от двухдневного пребывания в четырех стенах и красными, заплаканными глазами, увы, сделать ничего не получается.

Знала бы, что Богдан все-таки по пути в Лас-Вегас заскочит домой, конечно, так бы себя не распустила. Но я была уверена, что он сразу отправится на взвешивание. И честно говоря, не особо понимаю теперь, с чего вдруг такая пертурбация планов, тем более, перед самым боем. У Дяди Сэми там не то, что припадок должен случиться, а апокалипсис.

У меня он самый, что ни на есть. Подготовиться к встрече с любимым мужчиной за двадцать минут, когда ты едва соскребаешь себя с кровати — задачка не то, что со звездочкой, а миссия из разряда невыполнимых. Однако, жизнь упрямо и решительно всеми способами делает из меня бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.

Но об этом я подумаю завтра.

А пока моя битва за минус хотя бы лет пять от моих потрепанных сорока приносит очередное поражение. Я успеваю только замазать синяки под глазами консилером, нанести тональный крем и накрасить ресницы, что картину совсем не улучшает, когда раздается трель звонка.

В халате с мокрой головой, но проклюнувшейся вдруг радостью от долгожданной встречи, мчусь, насколько это вообще возможно в моем состоянии, открывать дверь.

Стоит выпорхнуть за порог, как по-весеннему теплый воздух ударяет в лицо вместе с солнечный светом. После двухдневного царства тьмы он похож на лимонный сок, брызнувший случайно в глаза. Щурюсь, не успевая ничего рассмотреть, кроме ярко-оранжевого пятна, а в следующее мгновение меня отрывают от пола сильной рукой и начинают кружить.

Взвизгнув от неожиданности, цепляюсь за мускулистые плечи и зеркалю ослепительную, белозубую улыбку, а потом и вовсе заливаюсь смехом. Огонек восторга вспыхивает в груди, а голова кружится-кружится- кружится. За спиной что-то шуршит, судя по абрису, букет цветов. И это еще больше наполняет меня теплом, как и рычащий бубнеж на ухо.

— Ты совсем прозрачная стала. Опять ничего не ешь?

Богдан останавливается, занося меня в дом, а я, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, сглатываю тяжело и утыкаюсь носом ему в шею.

— Ем, — шепчу едва слышно.

— Я чувствую, — не скрывая скепсиса, аккуратно проходится он пальцами по моим ребрам, вызывая щекотку. Вновь захожусь смехом, извиваясь ужом, но услышав шорох оберточной бумаги, замираю, чтобы не помять букет, пришпиленный к моей спине.

Богдан позволяет мне соскользнуть вниз. Коснувшись голыми ступнями нагретого на солнце пола, провожу руками по крепкой шее и, подняв взгляд, заключаю гладковыбритое, осунувшееся лицо в ладони.

Устал мой мальчик, измотался, извелся весь, а ведь у него послезавтра бой… Как он будет?

— Привет, — заглядывая ему в глаза, выдыхаю в его красивые, четко-очерченные губы и касаюсь их нежным поцелуем, который Богдан тут же углубляет, проводя языком по линии моего рта, прося раскрыться для него.

Мята и выпитый недавно кофе разливаются на рецепторах горько-сладким фраппе. Впитываю его в себя, пью жадными глотками. До дна, до головокружения, слизывая и запоминая каждую капельку, зная уже сейчас, что воспоминания потом выломают мне все кости.

Мысль отзывается горькой усмешкой и непрошенными слезами, выедающими слизистую.

Приди в себя! — даю себе ментальных пощечин, но стоит почувствовать родной, терпкий аромат моего мужчины, окунуться в него с головой, как меня размазывает от накатившей волны того, что я держала все эти дни в себе.

Боль, страх, беззащитность перед лицом неизвестности и мое бессилие отчаянно рвутся наружу, ибо все во мне знает и кричит, где мое крепкое плечо, где опора, защита и приют.

И да, в них — таких молодых, но таких безумно упрямых, сильных, надежных руках, к которым я доверчиво льну и ничего не могу с собой поделать, сколько ни повторяю.

Нельзя, нельзя, нельзя.

— Боже, это что… — оторвав себя с горем пополам, цепляюсь взглядом за пылающий пожаром букет и тут же ахаю, прикрывая рот по классике всех реакций на сюрпризы. Вот только в этом изумлении нет ни грамма фальши, сплошной шок. — Только не говори, что ты заскочил в Элей, чтобы подарить их мне? — шепчу ошарашенно.

— Не буду, — улыбается уголком своих красивых губ этот невыносимый и вручает мне букет огоньков, глядя на которые, кончаются все слова. Горло перехватывает спазм, и каждая клеточка моего тщедушного, больного тела начинает дрожать, переполненная любовью и благодарностью к этому невозможному мужчине.

Смотрю на любимые цветы, который мне ни разу так никто и не сподобился подарить до него, и сгораю до пепла в этом медовом пожарище, расплывающемся у меня перед глазами.

— Дролик, ну ты чего? — нахмурившись, сетует Богдан. А я не могу ни звука выдавить, качаю головой и льну к нему всей собой, заходясь в слезах.

Мой любимый, единственный, самый лучший… Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, если бы ты только знал…

— Детка, я… — пытается он что-то сказать, но я не хочу, чтобы передо мной оправдывался лучший из всех мужчин, тем более, за самый прекрасный подарок в моей жизни. Накрываю его рот рукой и покрываю мужественное лицо солеными поцелуями, выдавливая, наконец:

— Спасибо, они невероятны! Мне никто никогда их не дарил, ты первый.

— Быть твоим первым — приятно, — подмигнув, выдыхает Богдан в ладонь и пронзительно глядя мне в глаза, целует мой шрам, перечеркнувший еще в самом начале наших отношений все, что было до.

Втягиваю судорожно воздух и тону в темно-синем море его глаз. Между нами вспыхивает наш привычный огонь, разнося лаву по венам. Но, если во мне что и откликается — так это только влюбленное до беспамятства сердце. Оно хочет, жаждет своего мужчину — быть с ним одним целым, урвать напоследок кусочек его нежности, страсти, любви, снова почувствовать его вкус, запах, его всего, однако мое тело и менталка съеживаются в комок при мысли о близости.

Я и раньше-то не считала себя особо привлекательной на фоне его ровесниц и бывших девушек, а теперь и вовсе диагноз уничтожил меня, как женщину. Чувствую себя неполноценной, с изъяном, даже каким-то уродством, об которое не хочется Богдана «пачкать», но и отказать не могу, потому что хочу и не хочу одновременно — такая вот биполярка.

Поэтому, когда Богдан, прильнув вновь к моим губам, вторгается в рот своим языком, я лишь обнимаю его крепче, отвечая на поцелуй, и позволяю, подхватив меня на руки, унести на второй этаж.