62. Лариса

— Томми, Кэрри, я приехала, — объявляю с порога и, сбросив сандалии, несусь на задний двор с видом на океан и вулкан. — Идемте скорее смотреть, я проезжала мимо смотровой площадки, там такая очередь — пол острова съехалось! Сказали, вот-вот должно рвануть.

И оно рвануло, как только я выпорхнула на террасу.

Сумеречное небо вспыхивает яркой, огненной вспышкой, рванувшая фонтаном лава из вулканической трещины, озаряет красно-оранжевым пожарищем, но у меня свой тектонический разлом. Задрожав, застываю при виде высокой, мощной фигуры в неизменно-черном и судорожно пытаюсь втянуть пропитанный дымом, едкий воздух.

— К вам гость, мисс, — слышу за спиной голос Кэрри.

— Оставьте нас, — хриплю от удушья и рвущихся наружу чувств, не в силах оторвать стеклянного взгляда от любимых глаз — таких же стеклянных, немигающе застывших на мне, будто не верящих в то, что видят.

Хлопает дверь, небо вспыхивает еще сильнее, полыхая пожарищем, но мы сгораем в своем собственном огне. Меня скручивает от нечеловеческой боли, глядя, как мой любимый мальчик тяжело сглатывает и явно изо всех сил пытается не дать своему стеклянному, парализованному взгляду разбиться об мой чертов платок: его ноздри трепещут, губы сурово поджимаются в тонкую линию, а ходящие ходуном желваки на впалых щеках и вовсе разбивают сердце. Я хочу протянуть руку, коснуться, успокоить, что-то сказать, но нет ни смелости, ни сил, все, на что их хватает — это вместе с Богданом не давать отчаянному бессилию прорваться наружу.

Прости меня! Ради бога прости! — шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:

— Дура! Чертова идиотка!

— Прости, — всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слезы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.

Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!

Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, еще не остывшему, горячущему песку.

— Богдан, не уходи! — ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.

— Отпусти, — рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:

— Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?

В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.

Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.

— Прости меня, я хотела, как лучше…

— Как лучше? — разворачивается он резко, отчего пошатнувшись, не могу скрыть боль в обожженных ступнях, вызывая у него непонимание, а после обреченный смешок. — Боже, что ты творишь?

Не успеваю ответить, как он подхватывает меня, ставя себе на кроссовки и наши лица застывают в паре сантиметров друг от друга. Нерешительно заключаю острые скулы в ладони и, задрожав, захожусь снова в слезах, аккуратно стирая соленые дорожки с колючих щек.

— Прости… я…

— Что ты? Ты хоть понимаешь, как я себя теперь чувствую, кем?

Судорожно дрожу, не в силах слышать его раздавленный голос.

— Как мне теперь жить, зная, что, пока моя любимая женщина боролась за жизнь, я… — он с шумом втягивает воздух и запрокидывает голову, уворачиваясь от моих касаний. — Зачем ты это сделала? Хотела убедиться, что я такой же мудила, как и твой муженек, и однажды все-таки оступлюсь? Да?

— Нет. Ты самый лучший, единственный, самый нужный… моя мечта, мое все…

— Господи-боже, что ты несешь? — закатывая глаза, морщится он, и я понимаю, как это пафосно звучит, но не могу иначе.

— То, что чувствую, — отзываюсь одними губами.

— Тогда почему? Почему, черт тебя дери, ты не сказала мне правду? — встряхивает он меня словно куклу. Всхлипываю, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но горло сводит.

— Потому что люблю тебя! — раздирая его насилу, признаюсь, отчаянно глядя в покрасневшие, горечавковые глаза. — Всегда любила. С самого начала, с того момента, как ты появился и заставил меня поставить под вопрос все, во что я когда-либо верила. Потому что хотела, чтобы ты был счастлив, хотела, чтобы у тебя была яркая, свободная жизнь, которую ты заслуживаешь, даже если, чтобы устроить это, мне придется сдохнуть в одиночестве…

— Дура! Только посмей! — сверля меня яростным взглядом, рычит он и ставит на газон, до которого я даже не заметила, как мы дошли.

— Я просто не хотела обрекать нас на роли жертвы и спасателя, — запрокинув голову, ловлю его взгляд. — Не хотела, чтобы ты проснулся однажды и понял, что устал тащить эту лямку и не знаешь, как из нее выпутаться.

— А мысль — спросить меня и оставить выбор за мной в твою чокнутую голову не приходила?

— Как будто он у тебя остался бы. Я же знаю, ты не смог бы уйти, тащил бы до последнего…

— Да! — повышает он голос, заставляя меня съежиться. — Тащил бы, потому что я жить без тебя не могу, идиотка ты чертова! Когда же ты, наконец, уже это поймешь?

— Прости меня, прости, — цепляясь за него похолодевшими пальцами, как за спасательный круг, шепчу исступленно. — Я все исправлю, любимый, клянусь! Я исправлю!

— Что ты исправишь, дроля? — накрывая мои руки своими, прожигает он меня отражением огня в глазах, рвущимся из недр Земли и из наших самых потаенных глубин. — Мне твое «прости» на хрена теперь? Что мне с ним делать, зная, что я творил, пока ты загибалась?

— Не надо ничего делать, просто забери меня там, где оставил. Забери, — срываюсь в пропасть надрывного плача, не в состоянии больше казаться сильной. — Я не могу без тебя, я больше не выдерживаю...

Уткнувшись в его крепкую грудь, выплескиваю все, что наболело, пока горячие руки не опускаются на мои плечи, притягивая в самые надежные, родные, крепкие объятия, без которых я сходила с ума ночами.

— Ты и не должна была ничего выдерживать без меня, — с усталой горечью шепчет Богдан. — Прости за все! Я должен был быть рядом.

— Не надо, — мотаю головой, не в силах слушать его покаяние. Приподнявшись на носочки, целую упрямый подбородок в ямочку, а после касаюсь губ. Солёных и горьких, как наше вероятное будущее.

Последовавший следом исступленный, дикий поцелуй не был прекрасным, не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить причинившего боль мужчину в прекрасного принца, снимая действие проклятия, но он был необходимым. Как бинт кровавой ране, как оставленное самоубийцей последнее письмо, как единственное, что имеет значение.

В это мгновение все меркло: вся наша боль, злость, обиды, его ребенок от другой женщины и то, что он, по сути, теперь чужой мужчина, неизбежное осуждение общественности.

Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.