63. Богдан

— Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, — шепчет она с улыбкой сквозь слезы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.

Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: «Опомнись, придурок, ей еще с тобой до кучи возиться не хватало!». Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это все еще пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…

Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.

Вспоминая всю ту грязь, что я притащил в свою жизнь и которую обрушил на свою дролю, хочется вскрыться и в то же время прибить ее к чертям собачьим. За ее самотреченное «люблю», которое я так ждал, за ее гребанную жертвенность и привычку тащить все самой, словно я какой-то сосунок, которого надо оберегать.

Меня раздирает на части гнев и в то же время, иррациональная радость, что внутренний голос не подвел. И все я правильно про нее понял. Моя она, такая, какую полюбил.

Неуверенная в себе, но стойкая. Робкая, но сильная. Отменно держащая маску неприступной стервы, но жертвенная. Сложная, безумно сложная, но, если, ободравшись о все шипы, разобраться — нежная-нежная, умеющая любить так, что… хочется ее придушить, а потом обнять и покрыть поцелуями каждый миллиметр ее кожи, повторяя раз за разом, как сильно я нуждаюсь в ней, как она мне необходима. Настолько, что без нее я просто-напросто превращаюсь в придурка без башки и творю дичь. Всегда творил, если что-то выходило из-под контроля. Только она своим спокойствием, своей взвешенностью приземляла меня, заставляя думать о последствиях прежде, чем бросаться в омут с головой. Рядом с ней я становился лучшей версией себя, пытаясь соответствовать.

Но, видимо, у меня все равно ни хрена не получилось, раз она не смогла довериться и не обрела свою ценность рядом со мной.

Хотя может, мы просто два идиота, утонувших в своих комплексах и прошлом, за которым так и не разглядели настоящего: она на протяжении почти всех наших отношений, а я — когда увидел гребанное досье на себя, и меня переклинило, захлестнув стыдом и многолетней необходимостью доказывать, что я что-то значу, что я не просто красивый мальчик, которому однажды повезло встретить озабоченную тетю. Впрочем, что теперь тереть за причинно-следственные связи, если я смотрю в заплаканные, янтарные глаза и понимаю, что простил бы, будь дроля даже равнодушной сукой, а зная сейчас всю правду и вовсе... Злость, что поначалу полыхала и то лишь на себя, утихает вместе с фонтаном лавы вдалеке.

Как тут злиться? Не могу. Люблю эту дурную в своей самоотверженности женщину, хоть и все во мне восстает против ее выходок, и многое хочется высказать, втолковать. Но зачем тратить и без того потерянное время, вдруг…

Нет, даже допускать эту мысль не хочу, сразу могильным ужасом сжимает все в груди. Мне до сих пор сложно осознать, что дроля больна, и я ничего не могу сделать, ничем помочь, кроме, как быть рядом, а уж думать, сколько нам отмерено — верный способ сразу вскрыться к хуям.

Сжимаю крепче ее в своих объятиях и, уткнувшись носом в прикрытую шелком макушку, вдыхаю горьковато-цветочный запах ее духов. Прикрываю глаза и просто дышу ей, поглаживая острые, будто истаявшие плечи, на которых она протащила все в одиночку. Глотку рвет острый ком, но я давлю свое бессилие, стиснув зубы.

Все будет хорошо. Все будет хорошо, — молитва, которую я, наверное, ни раз еще повторю, ибо что мне еще осталось? Только любить, быть рядом и смиряться с тем, что от меня ни хрена не зависит. Тем не менее, я не променял бы эту боль и безысходность рядом с ней ни на что в этой гребанной жизни.

Не знаю, сколько мы так стоим, сумерки раскрашивают небо в тёмно-синий, вулканические всполохи озаряют его по временам, но это уже не выглядит, как апокалипсис, что спалит тут все к чертям.

— Пойдем в дом, — предлагает дроля, отстраняясь, и неловко обхватывает себя за плечи, отводя взгляд, словно устыдившись своей недавней вспышки. Хочу сказать, чтобы не закрывалась, но не знаю, как это облечь в слова, чтобы не выглядело крипово, поэтому просто, молча, следую за ней.

— Располагайся, хочешь что-нибудь выпить? Или может, ты голоден? — проводив меня в гостиную, торопливо предлагает она, пытаясь заполнить паузу. Видно, что ей не по себе, и я понимаю причины, но «забрать ее там, где оставил» после всего — непросто. Эти месяцы не сотрешь, хотя парой минут назад, казалось, плевое дело. Но вот мы сидим, смотрим друг на друга и не можем преодолеть барьер.

— И что теперь? — тихо спрашивает дроля спустя некоторое время.

— А по-твоему? — отзываюсь хрипло, не в силах перестать пожирать ее взглядом.

— По-моему уже было и ни к чему хорошему не привело, — усмехается она невесело и, помедлив, едва слышно добавляет, — тебе решать, это ведь не у меня теперь есть «но».

Она отводит взгляд и опускает его на свои сцепленные в замок пальцы, а до меня только сейчас доходит, что имеется в виду.

Твою мать! Она же ничего не знает про эту историю с ребенком, только домыслы, которые я щедро приправил своей злостью и желанием сделать больно.

— Нет никаких «но» и не было никогда, — признаюсь так же тихо, ловя ее такой неприкрыто-раненный, полный изумления взгляд, что хочется подойти и уткнуться своей тупой башкой в ее колени, умоляя простить придурка.

— То есть? — выдыхает она неверяще и смотрит, нет прожигает, меня насквозь своими глазами лани.

Моя очередь рассматривать руки, которые за неимением лучших ответов коротко развожу, вызывая у нее тихий, понимающий смешок, проезжающийся по мне, будто наждачной бумагой.

— Прости меня, — выдыхаю сокрушенно и, не выдержав, подхожу к ней, сажусь на корточки, взяв ее руки в свои. Она прикусывает задрожавшую губу, заставляя все внутри сжиматься от сожаления и боли, особенно, когда сдавленно уточняет:

— Значит, все-таки пиар-роман?

И вот, что мне ответить? Я ведь понимаю, что именно она хочет знать.