64. Богдан

— Да, — подтверждаю, не глядя ей в глаза. И тут бы поставить точку, не травить душу ни ей, ни себе тем более, что правда не играет теперь особой роли, но между нами было слишком много недомолвок, чтобы добавлять к списку еще и эту. Поэтому, как бы ни ломало признаваться, я все же это делаю. — С одной пьяной ночью, которую я даже не помню.

Лариса, не скрывая иронии, хмыкает, а мне так стремно становится, что я, как болван начинаю нести заезженную чушь.

— Это ничего для меня не значило. И не имело последствий, а даже, если бы и имело…

— А такое могло быть? — уточняет дроля вкрадчиво, впившись в меня вмиг потяжелевшим взглядом, выдержать который и не слиться, даже будучи привыкшим к стердауну не так-то просто.

— Я все равно выбрал бы тебя, — даю исчерпывающий ответ, вызывающий у нее невеселую усмешку, мол, не удивил — все вы мужики одинаковые. И да, наверное, так и есть. Но вот она действительно удивляет: никак более не комментируя мой проеб, сразу же переходя к другому вопросу.

— Тогда почему ты ни разу не ответил на мои звонки и сообщения? Нравилось мучить меня? Хотя, о чем я? Конечно, нравилось. Знаешь, финт с запретом на приближение был унизительным…

Она вновь усмехается, а я таращусь, как идиот во все глаза.

— Подожди, какой финт? Какие сообщения? Я ничего не получал.

— А ну, конечно, — тянет она, растягивая губы в холодной ухмылке, — твой ублюдочный дядя Сэми никак не уймется.

— В смысле? — уже догадываясь, что сейчас услышу, но все ещё надеясь, что мой менеджер не настолько охуел.

Оказывается, я даже не представлял, насколько.

У меня кровь моментально вскипает, пока слушаю рассказ дроли, как этот мудень проворачивал делишки за моей спиной, угрожая и намекая на то, что смерть Агриппины — его рук дело.

В общем-то, я подозревал, что Минзер помогли, но уверенности не было, а теперь мороз по шкуре, и такая ярость накатывает, что не могу усидеть на месте, рвет, сука, на части.

Вскакиваю и начинаю мерять шагами комнату, представляя, как превращу этот кусок говна в кровавое месиво.

— Вот уебок! Мразина конченная! Я приеду и башку ему просто снесу…

— Тихо, милый, — подойдя, заключает дроля мое горящее от бешенства лицо в свои прохладные ладони и заставляет посмотреть ей в глаза. — Ты же понимаешь, что с ним нужно действовать тоньше?

— И что ты предлагаешь? Проглотить это дерьмо? — взвинчено рычу на эмоциях.

Конечно, я все прекрасно понимаю, но поджидать момент и терпеть этого мудака ещё хоть сколько-нибудь рядом — да мне легче заплатить компенсацию. Но дроля права: сбить кулаки об хитрую харю — слишком просто для этого уебка.

— Я предлагаю выдохнуть, — мягко увещевает она, нежно поглаживая меня по лицу и, как ни странно, оказывая седативный эффект, но я все равно ерепенюсь на остаточных.

— Ну, выдохну я и что?

— И то, — тянет она, продолжая гипнотизировать меня своим спокойствием. — Наверняка за этим козлом тянется целый шлейф на несколько статей. Нужно просто понаблюдать, и он обязательно проколется. Все прокалываются. Нам главное ухватиться за какую-нибудь зацепку, а там раскрутим ее и прижучим гада. Но только так, чтобы полностью деморализовать: с потерей денег, репутации и желательно путевкой за решетку — вот тогда это будет достойная ответка, в противном случае ты просто дашь ему возможность для маневра и повод нажиться на тебе еще больше, ну, если конечно, не убьешь.

— Этот вариант мне больше по душе, — иронизирую, окончательно беря свою ярость под контроль. Дроля, поняв это, хмыкает и насмешливо заявляет:

— Не сомневаюсь, но учти, я не буду ездить к тебе в тюрьму.

— Вот как? — ничуть не веря, кладу руки ей на талию и притягиваю к себе вплотную. — А как же любовь?

Она судорожно втягивает воздух, слегка покраснев, но тем не менее, ехидно шепчет:

— Прости, милый, безмозглые идиоты не в моем вкусе. И кстати, если ты еще раз полезешь в шторм или как-то иначе будешь рисковать своей жизнью, я тебя сама прибью. Ясно?

Она строго приподнимает бровь, напоминая вредную училку, а меня, наконец, начинает потихоньку отпускать из тисков беспросветности и мрака прошедших месяцев.

— Принято, — выдыхаю в ответ, растворяясь в ее карих глазах, будто сахар в горячем шоколаде.

Мы улыбаемся друг другу и барьер отчужденности начинает покрываться тонкими трещинами.

— Я скучал по тебе, — рвется откуда-то из самых глубин все то, что наболело. — Скучал так сильно, что кажется, моя жизнь разделилась на две части: первую я тебя добивался, вторую — помнил.

Она тяжело сглатывает, глаза тут же наполняются слезами, но я не хочу, чтобы снова плакала, извинялась и корила себя. Хватит этого дерьма.

Наклоняюсь и, продолжая пристально смотреть ей в глаза, целую. Нежно, трепетно, стараясь передать разрывающую меня на части любовь к ней, и прочувствовать все до миллисекунды. Ее дрожь, прерывистое дыхание, сладкий привкус чего-то фруктового, от которого ведет, будто пьяного.

Толкаюсь языком, углубляя поцелуй и скольжу ладонью по шелку в попытке зарыться в ее кудрявые волосы, но, опомнившись, спускаю руку на тонкую шею, чувствуя выступающие позвонки. У дроли по коже бегут мурашки, и меня тоже всего мурашит от ее запаха, от того, как она прижимается всей собой, будто хочет стать частью меня, и отдается мне в этом поцелуе без остатка. Однако, он не про страсть и секс, а про то всеобъемлющее, заполняющее все пустоты внутри ощущение, когда обретаешь дом, свое место, себя после долгих скитаний по грязным, серым улицам и заброшкам.

— Люблю, так сильно люблю тебя, мой мальчик, мой единственный, — шелестит дроля, задыхаясь, а у меня и вовсе горло сводит, не могу ни хрена сказать, только целовать ее, как полоумный, дорвавшийся, одержимый, каждым прикосновением вторя ее словам.

Не знаю, как оказываемся на террасе. Все теряет фокус, кроме нее, сидящей у меня на коленях и не сводящей с меня пронзительного взгляда, как и я с нее. Где-то там догорает вулкан, небо мерцает звездной полосой Млечного пути и лунной радугой, которые не всегда можно застать даже на Гавайях, но мне все равно, у меня свое чудо.

Ласкаемся, ластимся, не в силах остановиться, надышаться, насмотреться.

Покрываю поцелуями хрупкие плечи, каждую родинку и веснушку, целую тонкие запястья, не позволяя себе большего, да и не особо желая этого сейчас. Мне хорошо просто оттого, что она рядом. Скользит кончиком носа по моей коже, касается легонечко губами, вырисовывая что-то холодными пальчиками по лицу, расплываясь передо мной в абсолютной нежности и любви, словно, если хоть на миг отстранится, Помпеи падут дважды.

До самого рассвета мы не произносим ни слова, да и не нужны они, когда одно дыхание на двоих, а в глазах — сплошное «не могу без тебя».

Да, где-то там ждет жизнь с кучей нерешенных вопросов и проблем, но сейчас есть только мы и наша нечеловеческая потребность друг в друге, которую хотелось восполнить за все эти месяцы разлуки и боли.

— Я не всегда такая, — первое, что произносит дроля, свернувшись калачиком в моих объятиях и устремляя взгляд на горизонт, где сквозь ковер облаков пробиваются первые лучи, окрашивая океан в нежно-розовый цвет. — Сейчас хорошие дни, но бывают плохие. После химии я, порой, неделю не могу встать с постели. Меня ломает, тошнит, мне больно, я психую, иногда срываюсь — это не самое приятное зрелище.

— И что? — понимая, к чему она клонит, начинаю сразу же заводиться. Мысль, что все это время она справлялась в одиночку, убивает!

— Не психуй, я просто хочу сказать, что, как раньше уже не будет, и вся эта романтика, страсть, она утонет в рутине болезни и лече…

— Она так и так утонет, — отрезаю, не видя смысла дослушивать. — Но тебе пора уже знать, раз ты у нас такая взрослая, вот что…

Да, язвлю, злюсь, но мне все еще сложно принять ее решение, даже понимая, чем она руководствовалась.

— Любовь это не про страсть и не про романтику по большей своей части, а про то, что происходит между людьми, когда острота схлынула, и осталась реальность без прикрас, — вспоминаю бабушкины слова, на что дроля усмехается и, развернувшись ко мне, кивает в знак того, что аргумент принят, однако, все равно, как всегда, упрямо продолжает:

— Вот именно поэтому я прошу тебя: пообещай, если лечение затянется, и ты поймешь, что устал и больше ничего не чувствуешь ко мне, кроме жалости, ты скажешь об этом прямо. Не будешь терпеть во благо, следовать общепринятой морали, а придешь ко мне и честно поставишь точку.

— Дроля, — вздыхаю тяжело.

— Нет, Богдан, — тут же качает она головой, не давая мне слово вставить. — Ты просто пока еще не осознаешь в полной мере. Ты видишь меня сейчас вроде бы такую же, как всегда, но это обманчиво. Я лысая, у меня шрамы, я не могу набрать вес и мое либидо, оно просто на нуле.

— О, Господи…

— Не закатывай глаза. Это важно. Ты молод…

— Завязывай с этой херней! Не хочу слушать ее в тысячный раз! — обрываю грубо.

А что мне еще сделать? Не объяснять же ей, что сколько бы первоклассных сучек не стонало подо мной, ее ладонь на моей щеке — важнее.

— Пожалуйста! — продолжает дроля настаивать, сверля просительным взглядом. — Я хочу, чтобы то, что мы начнем сегодня честно и на равных, закончилось точно так же.

«Это не закончится никогда» — качаю головой, читая в ее взгляде надежду, но, понимая, что ей, да и мне нужны гарантии, вслух произношу:

— Только после того, как ты пообещаешь больше никогда ничего не скрывать и, тем более, решать что-либо за меня.

Дроля растягивает губы в понимающей улыбке и, помедлив, кивает.

— Принято.

Я тоже киваю в знак согласия, хоть и уверен, что в моем обещании нет никакого смысла.

Не оставлю, никогда я ее больше не оставлю, как бы не было тяжело.

Мы скрепляем договоренность полусонным поцелуем и, посидев еще немного, решаем пойти в спальню, поспать. Но, как только входим в дом, у дроли начинает звонить сотовый.

— Легок на помине, — демонстрируя мне дисплей с подписью «ублюдо», расплывается она в хищной ухмылке и просит. — Включи-ка диктофон, милый. И пожалуйста, что бы он там ни нес, молчи.