Глава 10

Сидя на зелёной, сочной траве, я вытянула ноги и уставилась на свежий педикюр с крохотными дельфинчиками на больших пальцах. Лазоревый цвет переливался в солнечном свете, менял оттенки, отчего казалось, что дельфин вот-вот прыгнет с одного пальца на другой, следом на третий и унесётся в открытое море. В нашем с нарисованными афалинами случае — на газон Марсового поля.

Перед глазами маячили кусты давно отцветшей сирени, компании молодёжи, которая кучковалась, как и мы, на просторном газоне с видом на купол Спаса на Крови. Через Лебяжью канавку возвышались огромные, полукруглые шапки деревьев Летнего сада — во всём многообразии зелёных оттенков. Доносились звуки пролетающих вдоль Михайловского сада по Мойке катеров, одинокого уличного музыканта, выводящего звуки на саксофоне, и бойких продавцов китайских фонариков и воздушных шаров.

— Погода — шикардос! — сказала Майя и шлёпнулась рядом со мной, вытирая руку от краски ветошью. — Настоящее лето.

Рядом стоял мольберт с изображением Троицкого моста и Суворова в образе Марса, взирающего на Неву и бесконечный поток машин, огибающий его.

— Настоящее лето видела Илва, а у нас здесь подделка, — пропела Лена, как мы её называли — Алёна.

Я, Майя и Алёна подружились на первом курсе Академии Художеств, вернее сказать, ещё на вступительных испытаниях. Словно почувствовали друг в друге родные души будущих неудачниц. Справедливости ради, неудачницы мы были только в личной жизни, на учёбу жаловаться не приходилось. Мы легко поступили, прошли и по баллам ЕГЭ, и по творческим заданиям. У каждой из нас были свои сильные стороны, которые мы использовали во всю мощь своего, как мы тогда считали, дарования. И совсем немного слабых, которые не смогли нам помешать.

Мы держались вместе все годы обучения, поддерживали друг друга, прикрывали, помогали, в итоге окончили Академию и получили долгожданные дипломы.

И вот, итог.

Дипломы пылились на полках. Из нас троих продолжила активно писать картины только Майя, некоторые её работы выставлялись даже в зале выставочного центра Санкт-Петербургского союза художников. Только писать картины и зарабатывать на этом — разные вещи, часто не зависимые друг от друга. На жизнь Майя зарабатывала, расписывая матрёшек и тарелки для многочисленных сувенирных ларьков, число которых в сезон росло, как грибы после дождя.

Алёна применила полученное образование удачнее всей — она рисовала… брови на лицах озадаченных красотой женщин. Пока больших успехов она не достигла, но мы верили в неё, как в самую перспективную и находчивую из нас троих.

А я болталось, словами бабушки, как кое-что в проруби.

— Как там, на море? — восторженно спросила Майя.

Она родилась в маленьком городке Мурманской области, настолько крохотном, что не сразу отыщешь на карте. Окончила единственную в округе художественную школу, отправилась ловить удачу в Санкт-Петербург, не веря, что поступит в Академию Художеств, и… поступила. Семья Майи была самая обыкновенная, имела средний достаток для своего региона, что означало: на проезд, еду и кое-какие вещи хватало, на отпуск на море — точно нет.

— Хорошо, — ответила я. — Красиво, — я вздохнула, с трудом удержалась от откровений, что самым красивым на всём побережье был член Федоса.

Не яркий, стремительный закат. Не медленно растекающийся, оранжевый, словно нарисованный маслом восход. Не пицундские сосны, кроны которых шелестели, когда мы среди ночи неспешно шагали по центральной и близлежащим улицам. А половой орган мужчины, с которым я провела почти три недели. Две с половиной. Две… И два дня.

Мужчина тоже был хорош, на самом деле он был в тысячи раз лучше собственного детородного органа, в миллион раз прекрасней самого Тора и в миллиард шикарней Криса Хемсворта.

Только если начать думать об этом, вспоминать, то можно разреветься до икоты, а показывать свои слёзы мне совсем не хотелось. Не потому что Алёна и Майя не могли меня понять, поддержать, найти доброе слово, утешить — уж на этом мы съели собаку за годы учёбы и кучу неудачных романом у всех троих, а просто…

На самом деле я сама не понимала, почему не хотела ни с кем делиться своими воспоминаниями. Это было похоже на загнутый уголок в школьной тетрадке, где написана сокровенная тайна, а сверху красовалась надпись: «Большой секрет».

— С кем ездила-то? — не унималась Алёна, которая никак не могла поверить, что в Анапу я поехала одна.

Приехала в аэропорт, прошла регистрацию, села на самолёт и полетела. Са-мо-сто-я-тель-но.

— Что ты пристала к человеку? — заступилась за меня добрая душа Майя. — Может, у неё тайный роман, — она мечтательно закатила глаза, выразительно вздохнув.

— С женатиком? — Алёна посмотрела на меня в упор, прищурив карие глаза в обрамлении наращенных ресниц.

— Что ты заладила, «с женатиком, с женатиком», можно подумать, женщина не может одна поехать на курорт! — возмутилась я.

— Может, только на какие деньги? Курорты Краснодарского края, — Алёна передразнила набившую оскомину рекламу, — стоят, как крыло боинга! Ты внезапно разбогатела?

— Картину продала, «Поцелуев мост», — на ходу придумала я.

«Поцелуев мост» висел в арт-галерее на Думской, в отделе знакомого художника, который брал мои картины скорее из жалости, чем корысти ради. Вообще-то Семён — так его звали, — не уставал меня нахваливать, особенно мои акварели с центром Питера, районом Коломны, родных Конногвардейского бульвара с Театральной площадью, а ещё пейзажи Ботанического сада. Только похвалу на хлеб не намажешь, поэтому он брал мои картины и пытался продать заезжим иностранцам.

— Не-а, — уверенно рассмеялась Алёна, предварительно небрежно фыркнув.

Однако я и не подумала обижаться, Алёна в нашей компании считалась прорицательницей, эдакой Вангой Питерского разлива родом из Забайкалья. Ей нравилось думать, что она всё знает и предвидит, надо заметить, она действительно редко ошибалась по поводу наших амурных дел.

— Твой «Поцелуев мост» как висел у Семёна, так и висит. Я вчера ему свои «Лилии» относила, видела.

— Дипломные? — ахнули мы в два голоса с Майей.

— За аренду платить надо, — вздохнула Алёна, и мы вместе с ней. — Нужно было на экономический поступать…

— Или мужика богатого найти, — добавила Майя, словно и правда кто-то из нас мог найти «богатого мужика» или искал его.

— Ну, так с кем ездила-то? — понуро спросила Алёнка, придвигаясь ко мне и протягивая банку с колой.

— С Федосом, — ответила я.

— Кто это? — Алёнка нахмурилась, явно перебирая в памяти всех моих потенциальных ухажёров, даже тех, кто не Федос и точно не мог отвезти меня на море.

Диплом на станковой живописи парням приносил ровно столько же денег, сколько и девушкам. Здесь гендерное равноправие одержало оглушительную победу!

На всё про всё у неё ушло секунды три, максимум пять, после чего она вопросительно уставилась на меня, не моргая.

— Федя, сосед мой. На выпускной приходил. Вспомни! — потребовала я.

Тот факт, что Федоса можно забыть, удивлял меня ничуть не меньше, чем подруг то, что я вырвалась на юг, и не на какой-нибудь Турецкий, по горящей путёвке, а на наш, отечественный — с ценами жестокими и беспощадными, как годовая инфляция или академическое художественное образование.

— Да ладно! — как плошки округлила глаза Алёна. — Тот самый?! Прямо то-о-от?

— Другого соседа у меня не было, — ответила я. — Нет, были, конечно, но Федос — единственный в своём роде.

— Ещё бы, — кивнула Майя. — Он фантастический! Какая натура… Фантастическая фактура. Ты же его нарисовала? — в восхищении уставилась она на меня, готовясь слушать самые детальные описания моей работы над портретом Федоса.

— Лучше скажи, у вас было? — перебила Майю Алёнка. — Такую «фактуру» надо трогать, а не рисовать, а лучше трахать!

— Ле-е-ена! — искренне возмутилась Майя.

Дочь учителя литературы никак не могла посрамить славный род, слушая, не моргнув глазом, непристойности и вопиющие неприличности. Вряд ли Майю в детстве били по губам рукой в рыбной чешуе, однако, она совершенно не умела ругаться и не переносила брань. Воспитательный парадокс.

— Прости, — тут же повинилась Алёна, виновато глянув на подругу. — Ну прости, больше ни-ни. Так что? — она уже смотрела на меня.

— Да, — выдала я, закрыв лицо ладонями.

И всё рассказала. Как несколько недель назад Федос ни с того, ни с сего позвонил мне по дороге из Москвы в Питер и позвал прогуляться. Как мы прогуливались, прогуливались и прогуливались, пока не наступило похмельное утро. Как сама не поняла, зачем поехала с ним в Анапу и почему провела там с ним целых две недели и два дня. И как Федос высадил меня в Москве, прямо у Ленинградского вокзала, предварительно купив билет на Сапсан, а сам уехал по важным, неотложным делам…

Просто высадил и укатил, мигнув на прощание фарами своего автомобили за несколько миллионов невинно убиенных тушканов.

Я приехала домой поздно вечером, вкатила небольшой чемодан на колёсиках в тесную прихожую и шлёпнулась в изнеможении на обитую сверху поролоном и дерматином обувницу.

— Нагулялась? — заявила бабушка, подперев кулаками бока. — Бросил тебя твой прынц, — внимательно оглядев меня с головы до ног, сделала она правильный вывод.

— У него дела, — попыталась я заступиться за Федоса.

Всё-таки у человека бизнес. Самый настоящий, многомиллионный или даже миллиардный — для меня эти цифры звучали одинаково недосягаемо. Мало ли какие у него могут появиться внезапные дела. Вдруг фуру с новенькими, сияющими, как начищенный пятак, автомобилями задержали на таможне? Я понятия не имела, как именно машины поступают в салоны продаж, но версия про задержанную фуру мне нравилась значительно больше, чем та, в которой Федос сорвался ради какой-нибудь рыбки-попугая.

— Ты хоть паспорт-то у него посмотрела? — жалостливо глянула на меня бабушка. — Может, у него о тех делах штамп стоит в графе «семейное положение». Горе ты моё луковое… Иди, я щей наварила, котлет налепила, как в воду смотрела, что ты прикатишь не солоно хлебавши, — она махнула рукой в сторону кухни, взяла чемодан и понесла в мою комнату.

— Не ставят теперь штампы, — зачем-то ответила я неизвестно откуда всплывшую информацию.

— Не ставят? — бабушка от неожиданности выпустила чемодан из рук, обернулась, уставилась на меня. — Это их кобелиное лобби закон протянуло, как пить дать, они самые! Баб надо во власть, тогда и с алиментщиками разберутся, и кобели притихнут. Совсем стыд потеряли — штампы не ставят. А жрать-то, поди, домой бегают!

Я с секунду помолчала, ища контраргумент на бабушкин выпад, ещё секунду думала о том, откуда пенсионерка, главной проблемой которой были размер пенсии и нерадивые работники ЖЭКа, знает значение слова «лобби», а потом отправилась к себе в комнату.

Два дня я пролёживала бока на диване, страдала от бессонницы и отсутствия аппетита. На третий день бабушка заставила меня поесть наваристого борща с густой сметаной и гуляш с картофельным пюре, потому что на меня смотреть страшно. Мало того, что уродилась в отца, так ещё и нахал этот обманул.

Впрочем, грешно не обмануть такую дурёху, которая сама напрашивается. Только совсем пропащий мужичонка не воспользуется такой-то доверчивой шляпой. И в кого только уродилась, спрашивается? Не в отца — тот подлец первостатейный был, изверг, какого свет не видывал. Не в мать — уж она-то в обиду себя отродясь не давала!

— Вдруг у него и правда дела? — сочувствующе поглядела на меня Майя, когда я закончила исповедь, вытирая слёзы со щёк.

— Не плачь, — обняла меня Алёнка. — Вот увидишь, и на твоей улице перевернётся КАМАЗ с мужиками. И на моей, — добавила она.

— Обязательно, — всхлипнула я.

— Зато ты на море была, — попыталась найти хорошее Майя. — На яхте каталась, на Сапсане, на машине через полстраны проехала. Счастливая…

— Это точно, — согласилась Алёнка. — В аквапарке была, дельфинов видела, черноморскую кухню ела… как рыба называлась?

— Барабулька и пеленгас.

— Вот, пегаса этого лопала, мидий прямо из моря, не мороженых, как у нас продают. Устриц шампанским запивала, в номере шикарном жила, — продолжала она. — Неоклассицизм по-российски — это тебе не хухры-мухры!

— А золотого унитаза в номере не было, — зачем-то выдала я, окончательно разрыдавшись, а потом начала смеяться над собой.

Действительно, почему я плачу? Может быть, я за всю жизнь не накоплю на поездку на море, пусть это всего лишь Анапа, а не полумифические Мальдивы. И уж точно, даже если на моей улице перевернётся КАМАЗ с мужиками, такого как Федос там не будет. Этим летом мне прилетел огромный бонус в виде собственного Тора в белых трусах, а часто и без трусов. Радоваться нужно, а не реветь!

— Конфета, я не понял, что здесь за потоп? — услышала я над головой.

Мед-лен-но подняла голову, скользя взглядом по светлым кроссовкам, синим джинсам, белой футболке и накинутой на плечи, на манер плаща, толстовкой, со связанными на груди рукавами.

— Кто тебя обидел? — передо мной опустился Федос собственной персоной, присел на корточки. — Конфета, я не шучу. Кому проломить голову?

— Себе, — пробурчала я, не понимая, что именно я говорю и кому.

Подружки мои замерли в немом удивлении — не побоюсь этого выражения, — глядя на воплощение Криса Хемсворта и Тора в одном лице владельца салонов по продажам автомобилем, а по совместительству просто моего Федоса. И даже если Луна свалится на Землю, Солнце взорвётся, разнеся Солнечную систему в прах, а Федор вступит в законный брак с самой красивой рыбкой-попугаем в мире, он останется моим Федосом.

— Не-а, — довольно улыбнулся Федос. — Мне чуть не проломила голову твоя бабушка, едва увернулся. С меня на сегодня хватит.

— Как ты нашёл Илву? — подозрительно протянула Алёна, растеряв весь пиетет перед Тором. Может от того, что я была её подругой, а может от того, что не видела Тора в белых трусах. И без трусов, к слову, тоже. — Следишь за ней?

— Зачем за вами следить, девчонки? — засмеялся Федос, проигнорировав заметную агрессию вкупе с недоверием в тоне моей подруги. — Поменьше выкладывайте фотографий с геотегами, никто не найдёт, — просиял он, ткнув в экран телефона, где красовалась моя фотография деревьев Летнего сада, сделанная двумя часами раньше, на том самом месте, где мы сидели. — Хотя тебя, конфета, я всё равно отыщу, хоть на дне морском, хоть в космосе.