Глава 11

Не успели мы свернуть с Марсового поля на Дворцовую набережную, как в лицо ударил прохладный ветер.

— П-ф-ф, — поморщилась я.

Тут же на меня была надета толстовка Федоса, которая оказалась мне почти по колено.

— Я в ней, как гном-переросток, — проворчала я, старательно подворачивая рукава.

— Перестань обзывать мою Конфету, гадкий карлик, — съёрничал Федос и внезапно поцеловал меня в нос с громким, выразительным чмоком. — О! — вдруг замер Федос, уставившись сквозь ограду Мраморного дворца. — Смотри, Илья Муромец.

Я обернулась, увидела печально известный гротескный памятник Александру III.

— Это памятник Александру III, архитектора Паоло Трубецкого, который справедливо считают антитезой знаменитого стремительного порыва и горделивого воплощения самодержавия Фальконе, — достала я из памяти знания по истории искусств, полученные в средней школе, которые в реальной жизни мне ещё ни разу не пригодились.

— А-а-а, — протянул Федос, покосился на громадину, потом на меня, следом вздохнул.

— Антитеза — это противопоставление, стилистическая фигура контраста в художественной или ораторской речи, заключающаяся в резком противопоставлении…

— А-а-а! — фыркнул мой, немного ошарашенный спутник. — Это который: Стоит на площади комод, На комоде — бегемот, На бегемоте — обормот, На обормоте — шапка!

— Точно, — засмеялась я.

— Я помню, ты рассказывала, — засиял Федос, едва в ладоши не захлопав от восторга.

Пришла моя очередь удивляться, я ничего такого не помнила. В детстве мы говорили с Федосом о чём угодно, например, можно ли умереть, если сварить и съесть только что убитого голубя. Я утверждала, что непременно. Голуби, между прочим, переносят болезни, в том числе передающиеся людям, например, орнитоз, туляремию и псевдотуберкулёз. Мне об этом рассказала мама, так что сомневаться не приходилось. Федос же с приятелями-обормотами сомневались в научных фактах в моём изложении. Хорошо, что поставить эксперимент на собственных желудках не рискнули.

— Ты Маргарите лекции по истории Петербурга читала каждую среду, — напомнил он. — Я иногда подслушивал.

— Правда? — опешила я.

Вообще-то, я помнила, что иногда на подоконнике коридора, как раз напротив кухни, сидел Федос, важно разглядывая двор-колодец, крыши близлежащих домов и окна соседей. Но никогда не соотносила свои восторженные рассказы соседке, которая никогда не отказывалась выслушать меня, — в отличие от постоянно работающей мамы и занятой бабушки, — и соседского мальчишку. Разве станет сам Федос тратить своё время на разглагольствования мелкой соседки, которую и замечал-то только когда с ней случалась неприятность.

— Ты такая умная была, — кивнул Федос. — Очень интересно рассказывала. Мне нравилось!

— Я могла бы и тебе рассказать, если бы попросил…

— Ты что! Ты такая важная была, не подходи, — заржал на всю набережную Федос, от чего я засмеялась вместе с ним. — Клоп такой, у ремня макушку не видать, — стукнул себя по поясу Федос, приукрасив разницу в нашем росте. — Колготки всегда белые-белые, будто в школу не ходила, юбка в складочку, вообще не мятая, жилетка с эмблемой гимназии — хоть завтра в бойскауты принимай. Стоит и важно вещает про цветок Ринальди. Я, кстати, потом ходил, искал, как дурак, этот цветок и не нашёл.

— Могу показать, — довольно улыбнулась я. — До базилики рукой подать. *

— Покажи, — кивнул Федос.

Пока мы шли в сторону Невского проспекта по дворцовой набережной, мимо пяти зданий Эрмитажа, я рассказывала всё, что всплывало в памяти, с гордостью понимая, что кажется, не зря много лет учила историю искусств. Пригодилось! Я сумела увлечь целого Федоса. А это даже покруче, чем какого-то Криса Хемсворта — пусть последний сидит в свой Австралии. Мне было отлично здесь, на берегах Невы, в которой отражались белёсые облака на светло-дымчатом небе.

Более того, оказалось, в детстве Федос с интересом слушал мои мини-лекции Маргарите, просиживая на подоконнике в общем пользовании коммунальной квартиры. Вот так открытие. Чудеса, да и только!

Невский проспект встретил глазеющими по сторонам гостями города, шумными компаниями молодёжи, уличными музыкантами, которые встречались буквально на каждом шагу. Здесь играли рок-н-ролл, развлекая прогуливающихся, там — классическую музыку, ублажая слух эстетов, а чуть дальше звучали песни, порвавшие чарты этим летом.

После того, как я показала тот самый загадочный цветок Ринальди, Федос смотрел на него, не моргая, минуты три, в конце же оглушительно заржал:

— И вот этот венок из серпа и колоса и есть «цветок Ринальди»?!

— Да, — прыснула я, уткнувшись лбом в грудную клетку Федоса, едва не пискнув от удовольствия от того, что тёплая ладонь легла на мои плечи, слегка прижимая к сильному телу. И от запаха парфюма, наверняка дорогого, но главное — ставшего привычным за последнюю пару недель.

— Класс, чо, — охарактеризовал увиденное начинающий искусствовед.

Потом мы топтались среди торговцев картинами, расположившимися тут же, на Невском, рядом с церковью. У некоторых работ я застывала, в основном у пейзажей Петербурга, мест, где я бывала ни один, ни два и даже ни сто раз в своей жизни. Чувствовала, как начали покалывать кончики пальцев — хотелось отправиться туда же, прихватив с собой мольберт, принадлежности для рисования, пару бутербродов и термос с чаем. Но я давно решила, что рисовать больше не стану, только если наброски в скетчбук, который чаще всего болтался в моей сумке, как и набор простых карандашей разной жёсткости, просто чтобы снять охотку.

Пора было думать о будущем, если не в глобальном смысле — семья, дети, ипотека, — то хотя бы о завтрашнем дне. Найти денег на курсы бровистов или мастера маникюра и педикюра. А что? Отличная идея — штамповать репродукции «Купание красного коня» Петрова-Водкина на ногтях больших пальцев ног или «Утро в сосновом лесу» Шишкина на указательных. Что заказчик пожелает.

Всю жизнь я считала, что буду художницей, мечтала не выпускать кисти из рук. Меня не смущали вечно обляпанные пальцы, мешковатая, со следами краски, одежда, когда тащишься через весь город с огромным мольбертом, тубусом, папкой и рюкзаком. Ведь там меня ждало настоящее открытие. Миллион ракурсов, которые можно увидеть с одной и той же точки. Море бликов, оттенков, настроений на холсте, меняющихся от погоды, времени суток, облачности. Мир, в котором я была кем-то, а не просто неудачницей, умудрившейся родиться от собственного бестолкового отца. Вот только не все мечты сбываются, правильно?

У Думской улицы бушевала жизнь. Надрывались музыканты, веселя щедрую на подношения публику, прогуливающуюся по Невскому, которая медленно шла вдоль Гостиного двора, разглядывая фасады домов, встречных прохожих, уличных артистов, аниматоров в исторических костюмах, художников, рисующих тут же портреты, шаржи и космические пейзажи.

— Пойдём? — Федос, показал на Думскую, махнув рукой в сторону ночных клубов с очень, просто очень сомнительной репутацией.

Однажды, в студенчестве, я попала в одно из этих заведений. Пригласил меня однокурсник Василий Богомоленко — будущее художественного искусства всея планеты Земля по его собственному убеждению. Всё, что я запомнила из той ночи — это громкая музыка, которая через минут пятнадцать перестала бить по мозгам, видимо произошла адаптация, приторный алкоголь, который я выблевала на улице, упираясь рукой в водосточную трубу, и застывшего в наркотическом опьянении Василия.

Надо ли говорить, что Богомоленко не стал, да и вряд ли уже станет великим художником? Последнее, что я слышали о нём — он подсел на что-то тяжёлое, и родные отправили его в очередной реабилитационный центр, как всегда безрезультатно.

— Нет, — упёрлась я, в самом прямом смысле упираясь как следует ногами, чтобы удержать Федоса.

Вряд ли бы у меня это получилось, вознамерься он затащить меня в один из ночных клубов, поглазеть на треш, который там происходит, но не попытаться я не могла.

— Ты чего? — уставился он на меня.

— Не пойду! — кажется, я первый раз в жизни противилась решению Федоса.

— Хорошая девочка?

Федос возвышался надо мной и улыбался бесподобной, широкой, белоснежной улыбкой. Ни у кого, никогда я не встречала такой улыбки, а я, между прочим, художник по образованию, рисовала большую часть своей жизни, подмечать детали — моя особенность.

— Конфета ты моя, — отчего-то засиял Федос, снова поцеловал в нос с громким чмоком, от чего я расхохоталась в голос, и спросил: — Тогда куда пойдём?

— Туда, — зачем-то я показала рукой на дверь в Арт-галерею.

Вот такое совмещение несовместимого: с одной стороны вечная классика великого Жан Батиста Валлен-Деламота с убегающей вдаль аркадой, с другой — заведения с самой подпорченной репутацией среди местных и источник удивления на грани шока гостей города, с третьей — уличные музыканты, а прямо — обитель художественных произведений для обывателей.

Мы прошли по длинному коридору, заглядывая поочерёдно в магазинчики за стеклянными витринами. Были там и сувенирные лавки с ширпотребом, который в туристический сезон уходил, как горячие пирожки на перроне, и текстиль хэнд-мейд, но в основном продавались рукописные картины.

В конце коридора мелькнула кудрявая голова Семёна. Он, увидев меня, приветливо махнул рукой. Семёну было почти пятьдесят лет, точным числом я не интересовалась. Он преподавал у нас рисунок на втором курсе, потом ушёл, оставив после себя хорошие воспоминания, знания и умения, а ещё остался со многими учениками в дружеских отношениях.

Внешность Семён имел такую же незаурядную, какой была его личность. Тёмные, наполовину седые волосы вились мелким бесом и торчали во все стороны, словно у негритянки с длинным каре, лицо же было самым что ни на есть славянским. Отдалённо, чем-то неуловимым, он напоминал домовёнка Кузю из мультфильма, только вряд ли за косовороткой кукольного персонажа прятались татуировки.

— Илва, — поприветствовал меня Семён, радушно обнимая.

Копчиком, другими словами, интуицией, я почувствовала, как напрягся Федос за моей спиной. Встал рядом со мной, и когда Семён выпустил меня из объятий, тут же собственнически положил руку мне на плечо. Странное поведение, но кто этих Торов поймёт? То исчезают на несколько дней, не сказав ни слова, то придавливают ладонью так, что шаг сделать тяжело.

— Проходите, ознакомьтесь с работами, — окинув оценивающим взглядом Федоса, проговорил Семён.

— Фёдор, — представился Федос, протягивая руку Семёну, тот пожал в ответ. — Анатольевич, — добавил для чего-то.

— Семён, — ответил мой бывший преподаватель и друг. — Оглядитесь, может, приглядите что-то, есть очень, очень интересные работы, — невозмутимо продолжил Семён.

Федос расхаживал по небольшому помещению, разглядывая картины, некоторые из которых были выполнены в стиле авангардизма и экспрессионизма. Были и работы, выполненные в пастозной технике — особенно хорошо в ней смотрелись зимние пейзажи Петербурга и яркие цветочные букеты.

— Во, эта картина мне нравится! — громогласно объявил Федос, показывая на мой «Поцелуев мост» — небольшая, всего-то метр на шестьдесят сантиметров, выполненная в классической технике работа. — Это — Поцелуев мост, — сообщил он, победно глядя на меня.

— Это произведение так и называется «Поцелуев мост», — с улыбкой ответил Семён. — А написала его, Фёдор Анатольевич, Илва, — и он показал на меня рукой.

— Правда? — настолько удивлённого взгляда я не видела никогда в жизни.

Федос смотрел на меня с таким восхищением, словно я сделала операцию на открытом сердце или вышла в открытый космос.

— Я Академию Художеств окончила, — напомнила я. — Ты на выпускном был.

— Это понятно, — отмахнулся мой донельзя удивлённый собеседник. — Но так рисовать — талант нужен! — «так» Федос выделил таким тоном, что я уставилась на собственную картину, ища там следы таланта.

— Сколько она стоит? — посмотрел Федос на Семёна, молча кивнул, когда цену ему озвучили, и показал банковскую карту, обозначив намерение купить. — Только мне бы раму к ней с золотой патиной, — добавил он.

— Конечно, — не моргнув глазом ответил Семён, и лишь когда повернулся к Федосу спиной, чтобы снять «Поцелуев мост» с выставки, я увидела на его лице недоумение вкупе с пренебрежением. — Вы можете выбрать любой багет в мастерской напротив. Завтра заказ будет готов и покупку вам доставят в любое удобное для вас время и место, совершенно бесплатно.

Стало неприятно за Федоса, обидно. Конечно, он не обладал тонким художественным вкусом, и багет ему понадобился под интерьер собственной квартиры, той самой, что роскошна на грани безумия, но ведь у него масса других достоинств. Он добрый, смелый, заботливый, красивый, и вообще — самый-самый лучший.

— Не понимаю, почему твои работы до сих пор не висят в музее? — распалялся Федос, когда мы шли по каналу Грибоедова в сторону его дома.

— В каком? — засмеялась я.

— В Эрмитаже или Лувре, — уверенно ответил он. — В каком-нибудь настоящем!

— Умру — будут, — сказала я, переиначив цитату из «Бриллиантовой руки».

Мама считала, что современный кинематограф портит молодёжь, поэтому время от времени показывала мне советские фильмы.

— Ты смотри мне, — коротко ответил Федос, прижимая крепче к себе. — Хочу, чтобы ты жила вечно, — пробубнил он, нагибаясь под мой рост, а я отчего-то засияла, как самая огромная, самая яркая звезда во вселенной.

— Не надо было покупать «Поцелуев мост», — сказала я, когда мы брели от Театральной площади к одноимённому мосту, чтобы оказаться в своём родном районе.

— Почему это? — нахмурился Федос.

— Потому что это… вроде как из жалости, — я услышала недовольное фырканье в ответ. — Хорошо, выходит, из дружбы.

— Да мне понравилась картина! — искренне возмутился новый владелец моей работы. — Вообще-то, я сначала картину увидел и подумал, что клёво было бы иметь такую красоты дома, а только потом узнал, что её ты нарисовала.

— Картины пишут, — для чего-то поправила я и тут же устыдилась этого.

Какая, собственно, разница? Почему людям настолько важно, что картину пишут, а корабли в плавания ходят? Разве картина от слова «нарисовал» перестанет быть картиной, а корабль утонет от того, что он «плывёт»?

— Написала, — легко согласился Федос. — Ты поправляй меня, — добавил он просто. — Умная ты у меня, Конфета!

К дому мы подходили проходными дворами. Двадцать лет назад они были открыты всем ветрам и прохожим навстречу, сейчас же почти на всех арках стояли ворота, чаще всего чугунные, оставшиеся ещё с царских времён. Где-то залатанные, а где-то, как во дворе нашего детства — самыми что ни на есть историческими, говорили, что они, как и фасад дома, стояли на учёте КГИОПа**. Посторонним не было хода в закрытый мир старых питерских дворов, но Федос никогда не был здесь чужим. Он всегда был частью этого места.

Шли, заплетая ногу за ногу, по дворам-колодцам. Если встать в центре такого полусонного колодца и громко прошептать — услышит весь двор от подвала до чердака, наверное, поэтому Федос молчал, лишь изредка целовал мою макушку, выразительно вдыхал и всё сильнее и сильнее прижимал меня к себе

Ныряли из одной длинной низкой арки в другую. Иногда сворачивали вбок, чтобы проскочить узким проходом в соседний двор, а через него и пару других дворов — таких же проходных, с выкрашенными в цвет охры фасадами, с рядами окон, некоторые из которых уже вырядились в современные стеклопакеты, а некоторые так и оставались деревянными. Мимо трёх-пятиэтажных домов, примостившихся вплотную к окнам первых этажей автомобилей, часто дорогих. Мимо железных дверей подвалов и гаражей — бывших конюшен, прачечных, пекарен. И выйти на соседней улице, сократив путь на несколько кварталов.

Ночевала я, естественно, у Федоса, сама не поняв, в какой момент это стало для меня «естественным». Когда утром он ушёл, я не слышала, лишь почувствовала, что меня заботливо укрыли одеялом и зачем-то погладили по голове, как кошку. Проснулась ближе к обеду, нашла на кухонном столе банковскую карту на записке, написанной рукой Федоса — оказалось, я помнила его почерк.

«Закажи себе что-нибудь поесть, из холодильника сбежала даже дохлая мышь», а ещё была приписка торопливыми буквами, будто писавший резко что-то вспомнил и спешил выразить это на бумаге: «Возьми ключи от квартиры на вешалке в прихожей, пригодятся».

Не успела я переварить увиденное, как позвонила бабушка, вывалив потоки возмущения моим безобразным поведением. По привычке я кивала, словно она могла меня лицезреть.

Да, бестолковая. Да, непутёвая. Да, вся в отца — всем известно, чем он думал, вот и я этим самым местом соображаю и точно так же туго.

Напоследок же заявила:

— Сейчас же домой, посмотри, что твой обормот наделал! Это надо ж такое сотворить! Головой бы хоть подумал! Лоб здоровенный вырос, магазины купил, а мозги в придачу взять забыл!

— Что он сделал, бабушка? — ни жива, ни мертва просипела я.

— А ты приезжай — увидишь!

С перепуга я схватила ключи и рванула в сторону своего микрорайона на такси. По пути представляла, что же мог сотворить Федос. Что под силу Тору, я могла придумать — один удар молотом, и нет района. Крис Хемсворт — тоже. Достаточно тому покрасоваться на центральном проспекте, пестреющем названиями заведений, где бойко торговали шавермой, как тут сбежится толпа женщин от тринадцати до шестидесяти трёх и разнесёт проспект и сам район. А что мог натворить Федос — вообразить не могла. К тому же он не брал трубку, хотя я с бараньим упрямством обрывала ему телефон.

Влетела я в квартиру, не чуя под собой ног, практически не дыша, с разрывающейся грудной клеткой от сильнейшего сердцебиения и разбухшей от мыслей головой.

— Что это?! — крикнула я, уставившись на большую корзину с розами, которая красовалась в центре прихожей.

— А это ты своего ухажёра спроси, — появилась бабушка, сложив руки в замок на необъятной груди. — Ты пойди, посмотри, что на кухне делается и в твоей комнате!

Медленно, словно опасалась чудовища, которого вот-вот нападёт на меня, я зашла на кухню, где увидела ещё одну корзину с розами, побольше той, что осталось в прихожей. В комнате же корзина была и вовсе огромной и благоухала, казалось, не на всё шестнадцатиметровое помещение, а всю квартиру или даже район.

— И как тебе? — поджав губы, выдала бабушка.

— Разве это плохо? — не зная, что ответить, развела я руками.

Я до конца не понимала, как мне относиться к такому проявлению чувств. Чувств ли? Или это прощальный подарок? Господи, да мне за всю жизнь столько цветов не дарили, даже если сложить все-все-все букеты, полученные мной со времён младенчества, не выйдет и половины самой маленькой корзины, той, что в прихожей.

— Выбрасывать это добро, когда завянет, кто будет? — открыла глаза на очевидное бабушка. — Сюда-то три грузчика затащили это добро, а обратно, кто попрёт? Ты, со своим мышиным весом, или я? И вообще — это сколько же денег?! Каким нужно быть дурачком, чтобы столько на ветер выбросить… Нет, не будет дела с таким-то обормотом, помяни моё слово — не будет.

— Я помогу выбросить, — пообещала я, косясь на корзину в своей комнате.

Попыталась сдвинуть её ногой, не тут-то было, цветы и правда оказались неподъёмными, пропитанный же пиафлор *** добавлял веса.

В это время зазвонил телефон, я увидела заставку с улыбающимся на фоне моря Федосом, её же увидела бабушка, махнула в раздражении рукой и вышла из комнаты, демонстративно закрывая дверь.

— Звонила, — утвердил Федос обеспокоенно. — Прости, Конфета, совещание было. Что случилось?

— Спасибо за розы, — всё, что сумела я сказать, плюхнувшись на диван.

— Пожалуйста, — довольно мурлыкнул на том конце провода тот, с кем не будет дела по убеждению моей бабушки.

— А сколько их? — для чего-то спросила я, не зная, что принято говорить в таких случаях. Просто сидела и глазела на своё сокровище, как дракон на золотые россыпи.

— Тысяча одна должна быть, — легко ответил Федос. — Это извинение за то, что бросил в Москве и не позвонил потом. Честное слово, дел было море, закрутился, не подумал, что ты станешь волноваться, и… — выдохнул Федос. — Прости, Конфета!

— Дорого же…

— Зато в следующий раз подумаю, прежде чем косячить, — со смешком пояснил он.

* Имеется в виду Базилика святой Екатерины Александрийской, католический храм в Санкт-Петербурге, один из старейших католических храмов России.

** КГИОП — комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры.

*** Пиафлор — это специальный материал, используемый при создании композиций из живых или искусственных цветов. Он отличается высокой влагоемкостью и пористой структурой.