II глава: Отравленные

Там, где черная вода стоит недвижима. Где каменные вороны

охраняют покой священного древа, не лей слез на зеркало мглы.

Вместе с ними ты оставишь на том берегу своё сердце.

Итак, я осталась одна в компании решительно настроенных мужчин загадочного происхождения, вполне прозрачно демонстрирующих свои возмутительные намеренья. С исчезновением Безымянного на лес опустилась оглушительная тишина, в которой отчетливо звучало мое тяжелое дыхание. Впору было сравнивать себя с дичью, загнанной волчьей стаей, вот только у моих преследователей вместо когтей и клыков оказалась хищная, дурманящая разум красота.

Чтобы ни означало пресловутое «Предназначение», оно явно работало, протягивая между мной и мужчинами из сна странные, наполненные неодолимым притяжением и пронзающей сердце тоской, невидимые, но почти осязаемые нити. Я помотала головой, удивляясь разгорающемуся влечению, ведь по здравому рассуждению мне следовало их бояться, а не желать. Я и боялась, но то было несколько мгновений назад, а сейчас страх отступал, побуждая к опрометчивым поступкам. Борясь с собой, я попятилась.

Мужчины молча разглядывали меня, и их невыразимо прекрасные лица выражали довольство, а еще темную, смертоносную потребность. Этот нечеловеческий больной взгляд немного отрезвил меня.

Шажок, еще один. Не то чтобы я всерьез рассчитывала от них убежать, просто ноги сами несли меня прочь. Возможно, перспектива разнузданной оргии в качестве первого сексуального опыта не так уж сильно и испугала бы меня, тем более, что альтернативой была смерть, но обещанное вслед за ней превращение в окончательно спятившую нимфоманку, мягко говоря, нервировало.

В воображении рисовались картины одна кошмарнее другой: вот мама с посеревшим от тревог лицом; вот меня везут в психушку, пытаясь излечить от последствий группового изнасилования; вот я лежу на продавленной кровати в смирительной рубашке, и мой огромный живот до предела натягивает грязно-серую ткань. Ужас! Ведь я и в самом деле могу залететь!

— А презервативы у вас есть? — испытывая жуткое смущение, выпалила я.

В ответ мужчина, тот который был с топором, засмеялся.

— Они нам ни к чему, — ответил весельчак.

— Как это ни к чему? — возмутилась я. — От подобных "упражнений", между прочим, бывают дети!

— Не сегодня, — ответил мужчина, бывший, если судить по каким-то незначительным жестам его спутников, главным. Отчего-то, к нему меня тянуло особенно сильно. Стоило упомянутому заговорить, как в кончиках моих пальцев возникало приятное покалывание, а тело охватывал жар.

— Сегодня, разумеется, нет, а вот месяцев через девять, очень может быть, — чувствуя, каким ватным становится язык, сообщила я.

— Ты очень забавная, — сказал любитель посмеяться и, сняв с себя топор, положил на землю. — Но мы ждали этой ночи триста лет, так что предлагаю приступить к делу.

Последнее он произнес, обращаясь к предводителю. «Капитан», — всплыл в голове обозначенный Артуром статус.

— Постойте, в каком смысле — триста лет? Вы не занимались любовь с женщиной триста лет? — поразилась я, не забывая при этом пятиться.

— Мы не трахались с женщиной триста лет, — поправил меня капитан сидов.

— А любовью мы не занимались еще дольше, — добавил мужчина с витым обручем на голове, который по всякому должен был придавать ему глупый вид, но отчего-то лишь украшал, ни на грамм не лишая природной мужественности.

— Иди к нам. Мы постараемся не причинить тебе вреда.

Капитан протянул мне руку, и я в очередной раз почувствовала себя канцелярской скрепкой, над которой повесили огромный магнит.

— Нет-нет, спасибо, обойдусь — прошептала я. — Не хочу, чтобы со мной случилось то, о чем говорил Безымянный.

— Такова твоя участь. Ты отмечена Чарами, — заявил рвущийся в бой владелец топора.

Было очевидно, что к более решительным действиям мужчина не переходит только по причине непонятной медлительности его командира.

Мысли заметались в лихорадке в попытке найти хоть сколь-нибудь приемлемый выход.

— Ладно! — понимая, что время играет против меня и терпение сидов на исходе, решилась я на отчаянный шаг. — Предлагаю заключить сделку. Вы максимально честно и полно отвечаете на мои вопросы, причем так, чтобы ответы были мне понятны, а я не оказываю сопротивления и делаю все от себя возможное, дабы доставить вам удовольствие. Идет? В противном случае, я, конечно же, не смогу вам помешать сделать свое черное дело, но зато смогу притвориться дрожащим и рыдающим бревном.

Усилием воли я подавила в себе малодушное желание зажмуриться и скрестить на удачу пальцы. Потекли секунды напряженного ожидания. Грач сказал, что сидов нельзя бояться, что страх лишь распаляет их, а значит, делает меня уязвимей. Приходилось проявлять хладнокровие. Что ж, если и существовал способ пережить эту ночь с минимальными потерями, то для этого требовалась информация. Получить же ее я могла только из уст своих «поклонников». Не оставалось ничего другого, кроме как попробовать договориться.

— Никогда не заключай сделки с фейри, — качая головой словно добрый дедушка, предостерег златовласый.

Было такое чувство, что они на пару со своим нетерпеливым приятелем играют в старую набившую оскомину игру «Злой и добрый полицейский».

— Проклятие Манадос! К чему этот балаган? — выругался хозяин топора, который видимо и исполнял роль «злого». — Мы просто теряем время.

— При одном условии: ты не станешь спрашивать наших имен, — подняв руку в окорачивающем жесте, внезапно согласился на мое предложение капитан.

- Договорились, — едва не подпрыгнув от радости, поспешала я скрепить договоренность. — А как мне тогда к вам обращаться?

Я с трудом верила в свою удачу. Если, конечно, её можно было так назвать.

— Зови мен Эфаир, — ответил он.

— Я Крайт, — сделав несколько шагов вперед и поравнявшись с предводителем, сказал еще один «добрый» полицейский.

— Хэм, — также выдвинувшись вперед, подхватил последний из моих потенциальных любовников.

Я, было, открыла рот, по привычке собираясь произнести: «А я Юля», но осеклась.

— Нам известно твое имя, — уничтожив всякую дилемму, сообщил Эфаир. — Мы наблюдали за тобой. Смертные уже очень давно пренебрегают запретом раскрывать свое истинное имя. Однако не бойся. Фейри обретают власть имени только если смертный самолично поведает им его.

— Зачем ты ей это рассказываешь? — на свой привычный манер встрял Хэм.

— Ты разве еще не понял? — вместо капитана ответил ему Крайт. — Девочка несколько необычна. Мы выпустили столько чар, а она…

— Примитивная смертная уже давно бы валялась в наших ногах, срывая с себя одежду. Или ты думаешь, что она держится на голом упрямстве?

Хэм оглядел меня с ног до головы, словно увидел впервые. Пожалуй, из них троих он был самым темпераментным и явно находился в взвинченном состоянии. Его притягательность подпитывалась не столько совершенством черт — хотя и оно присутствовало в избытке, — а какой-то звериной харизмой, дикой и непредсказуемой точно горный обвал.

— Считаю что у девочки есть шанс пережить нашу встречу и сохранить рассудок.

Пока что из всей троицы Эфаир внушал наибольшее доверие. Чувствовалась в мужчине и глубина, и надежность. А после его слов, дарующих мне пускай призрачную, но все-таки надежду, я и вовсе испытала чувство сравни благодарности.

— Ты считаешь мы наткнулись на полукровку? — Во взгляде Хэма проступило что-то похожее на симпатию.

— Нет не на полукровку. Очевидных признаков нет, кроме неожиданно высокой сопротивляемости чарам. Предположу, что её кровь содержит наследие кого-то из Высших.

— Это что получается, я пра-пра-правнучка кого-то из вашей знати? — вклинилась я в мужской разговор.

— Навряд ли вообще возможно установить родство, — ответил мне Эфаир. — Твоя кровь так разбавлена, что неслышно даже отголоска нашей магии, и все же, другого объяснения этой устойчивости нет. Кто-то из твоих далеких предков был одним из нас.

Я словно слушала волшебную сказку, довольно мрачную, но захватывающую. Ту самую, где безродная бродяжка оказывается наследницей престола, а первый принц соседнего королевства без памяти влюбляется в нее. Правда, в этой сказке несколько иначе были расставлены акценты. От реального сюжета прослезился бы в приступе острого счастья не один порно-режиссер.

Боже, во что я вляпалась?! Понимая, что мысли уносят меня куда-то не туда, я постаралась сосредоточиться на главном.

— Тот, первый, кто привел меня сюда, вы назвали его Грач, кто он?

— Безымянный, — практически выплюнул Крайт, и я поняла, что данное определение носит для фейри крайне оскорбительный характер. — Тот, кто утратил имя. Проклятый, нарушивший Основы.

— А что такое Основы?

— Законы нашего мира. Такие древние, что нарушить их, все равно, что нанести самому себе смертельную рану. Но есть ренегаты, которые не заслужили даже смерти. Клятвопреступники, чье Имя было стерто, а силы выпиты Верховным судьями и палачами нашего мира. Мы называем их Манадос.

— Понятно, а почему Грач?

— По нашим преданиям, Грач — символ бесчестия. Он сеет предательство и несет бесславную смерть тем, кто имел неосторожность ему довериться.

«Надо же, — подумала я, — какие говорящие у сидов прозвища».

— А что означают ваши имена?

Учитывая последнее, было бы совсем не лишним получить краткую характеристику о каждом из Аспидов, которые, к слову сказать, несмотря на нашу увлекательную беседу, продолжали методично разоблачаться. Правда, пока это касалось в основном оружия. Его оказалось так много, что сложи все вместе, получилась бы увесистая такая кучка.

— Ты задаешь правильные вопросы, — с усмешкой похвалил капитан гвардейцев. — Эфаир означает неотвратимость. Хэм — одержимость. Крайт — забвение.

Стараясь особо не пялиться, я посмотрела на последнего. Из присутствующих, он пугал меня меньше всего. Возможно, в том была повинна окружающая его аура покоя и некоторой отсраненности. И если бы не сон, я бы даже и не подумала, что этот образец чинного благородства, наделенный мужественным вкрадчивым голосом, обращается в здоровенного черного змея.

— А мое имя, если верить грекам, означает кудрявая, — так, словно мы вели ни к чему не обязывающий разговор за чашкой чая, сообщила я и тихо ойкнула.

Мужчины покончили с оружием и принялись стягивать с себя одежду.

— «Долгожданная» — среди сидов твое имя переводилось бы так. — Крайт буквально ласкал голосом.

— Снимай платье, — неожиданно хлестко приказал Хэм.

Обнаженный по пояс, под скудным светом ночных небес, он был подобен мраморной статуе Самсона. Без одежды отличающее его превосходство в массе и рельефности мышц, бросалось в глаза. Лунное сияние буквально ластилось к литым мускулам, скользя по бледной коже невесомыми, благоговейными касаниями.

Во рту пересохло. Я, как под гипнозом, не могла престать смотреть на это великолепное зрелище.

— Но вы еще не ответили и на половину моих вопросов, — звуки царапали гортань точно наждачная бумага.

— Мы не уточняли, когда именно состоится наш разговор, — усмехнулся Хэм. — Заключая договор с фейри, следует очень внимательно относиться к деталям. Продолжишь разговор после того, как я с тобой закончу.

Мужчина так быстро оказался подле меня, что я даже испугаться не успела. Он потянул вниз горловину моего платья, достаточно эластичную, дабы открыть грудь в чашечках кружевного бюстгальтера, при этом ничего не порвав.

В ночной темноте раздался его отрывистый, судорожный вздох.

Это мыслилось невозможным, но буквально за мгновение запредельное напряжение, все время владеющее мужчиной, словно уплотнилось, превратившись в головокружительный чувственный кисель, в котором мы все вместе утонули. Сид будто едва мог дышать, захваченный жаждой действовать, и в то же самое время им скованный.

— Как долго… — хрипло прошептал Хэм и провел кончиками пальцев по моим ключицам и ниже к полушариям, покрывшимся мурашками от его прикосновения.

— Хэм, остановись, — осторожно, точно опасаясь внезапного взрыва, вдруг скомандовал Эфаир. И уже гораздо мягче, словно пытаясь уговорить: — Не надо тебе быть первым…

Я, кажется, перестала дышать, увидев, как подобные вулканической лаве желто-оранжевые глаза Хэма затопило алым. Он медленно повернулся к своему капитану, прожигая его взглядом. Словно едва удерживая себя от падения в бездну безумия.

Странно, но почему-то из всей троицы, именно того, кто пугал меня больше всего, я чувствовала наиболее полно. Сейчас я знала: мужчину терзает беспощадная, лютая потребность, и нет его вины в том, что усмирить её ему дозволено только сегодня и только со мной.

Все эти разрушительные, уже не поддающиеся железному контролю чувства и желания, огненными протуберанцами опаляли спутанное сознание сида. Вдруг, захваченная глубоким сочувствием к нему, я решилась и отпустила свой страх.

— Ты знаешь лучше других, — меж тем прохрипел сид, обращаясь к своему капитану, — как долго она держала меня на тугом поводке. Ночь, подобная этой — милость. Целую вечность мне отказывали в ней.

— Мы все выполняли её приказы, совершая ужасное, лишь ради шанса заслужить право быть сегодня здесь. Мы вершили зло — не оценивая и не колеблясь. И ты, Хэм, заслужил это право больше, чем кто-либо из нас, но посмотри на нее… Она почти ребенок, а твои аппетиты и в лучшие времена с трудом могли удовлетворить даже самые распутные из бессмертных, не то, что смертная девственница.

— Ты ведь невинна? — спросил меня капитан Аспидов.

— Д-да, — то ли краснея то ли бледнея, ответила я.

— Сок черной бузины мог бы решить эту проблему, — подсказал Крайт.

— Сок поможет ей продержаться, но не защитит от увечий, — покачал головой капитан.

— Мне плевать, — почти прорычал Хэм. — Я не брал девственницу, должно быть, тысячу лет. Она — моя законная награда.

— Послушай, Эфаир, — тронув предводителя за плечо, вмешался в спор Крайт.

Его голос звучал уверенно и даже как-то расслабленно. Как пропитанное ядом тонкое жало, расчетливо ожидающее своего часа в коконе из нежного пуха. В этом гипнотическом голосе, вдруг поняла я, воплощалось само коварство.

— Я знаю, как нам поступить. Мой яд в малых дозах… он способен исцелять. Мы подготовим ее, насколько это возможно. Пускай Хэм будет первым. Ты же понимаешь, его природа такова, что ноша целибата равносильна безумию. Умбрия… она… всегда знает, какое наказание будет для нас самым мучительным.

Внезапно Крайт осекся, а затем медленно склонил голову, будто повинился.

— Прости меня, я позволил себе забыть. Для той, кто повелевает тенями, нет секретов, произнесенных в темноте. На рассвете она спросит с нас за каждое слово.

— Можешь говорить открыто, — успокоил его капитан. В его голосе смешались решительность и горечь: — Я спрятал нас на эту ночь от королевского ока… Нам давно пора перестать искать справедливость в её жестокости. Она накажет нас в любом случае, просто потому, что мы посмели воспользоваться своим правом, даже если она сама и даровала его нам.

Эти загадочные «она» и «её» порядком напугали меня. Стоящая на лесной поляне троица сама по себе являлась угрозой, с которой любому пришлось бы считаться. Так кем же должна быть та, которая сумела вызвать у них такие осязаемые ненависть и смирение?

— Выпей! — достав откуда-то стеклянный пузырек, по размерам едва превосходящий коробок спичек, вновь сосредоточил на мне своё внимание Эфаир.

Я насторожено посмотрела на емкость, до половины заполненную чем-то черным и искрящимся.

— Что это?

— Благо для тебя. Пей!

Что-то в голосе капитана заставило меня подчиниться. Подрагивающими руками, я сняла печать и понюхала содержимое пузырька. В нос ударил резкий, но пряный запах чего-то травянистого.

— Это тот самый яд, который исцеляет? — на всякий случай уточнила я.

— Нет.

Эфаир смотрел на мои губы, возле которых я опасливо задержала склянку, с таким неприкрытым вожделением, что мной снова овладело инстинктивное желание пуститься в бегство.

Я ни на секунду не забывала, в каком виде находится моя одежда, преодолевая инстинктивное желание прикрыться. Вот уж действительно выпуск во взрослую жизнь. Пронизанные горькой иронией мысли метались в тяжелой голове.

— Пей же! — теперь уже торопил Крайт, оказывается, пребывающий в нетерпении ничуть не меньше Хэма.

Деваться мне было некуда. Заставляя себя верить в лучшее, я сделала глоток, а затем и вовсе осушила пузырек до дна.

На вкус зелье оказалось кисловато-терпким, ничего из ряда вон, вполне терпимое и, к сожалению, не на спирту. Легкий хмель, пожалуй, пришелся бы сейчас кстати. Тело болезненно ныло от нервного напряжения, но перевести дух по известным причинам не получалось. Все самое страшное по-прежнему поджидало меня впереди. С другой стороны, я страшилась потерять контроль над собственным сознанием. Хотелось верить, что покуда нахожусь в трезвом уме, ничего непоправимого со мной не случится.

Наконец зелье подействовало. Умиротворение, совершенно неуместное, игнорируя всякий здравый смысл, разлилось по телу. Стало легко и спокойно. Я привалилась к растущему за спиной дереву и с наслаждением вдохнула упоительный аромат ночного леса. Почему я раньше не замечала, как здесь красиво? Теплая летняя ночь преобразилась и заиграла новыми оттенками. Однообразная палитра цветов вдруг наполнились глубиной и непередаваемой прелестью. Черный обратился блестящим обсидианом. Синий и темно-фиолетовый переливались точно маслянистые озера краски на новенькой палитре. Серый плыл загадочной дымкой над землей, газовой шалью кутая многочисленные деревья, укрывая голубоватые травы.

— Потрясающе, — запрокинув голову, протянула я, всматриваясь в хитрый узор раскидистой древесной кроны.

Кажется, это была ива.

— Вы могли бы озолотиться, продавая эту штуку по сходной цене.

Я понимала, что болтаю глупости, но вместе с напряжением рассеялась и настороженность. Невыразимая безмятежность вытеснила страх, настолько окрылив меня, что я закрыла глаза и про себя запела:

«Ромашки спрятались, поникли лютики…»

Кто-то тихо засмеялся. Этот смех прошелся невесомой лаской по моей коже. В ответ я практически замурлыкала.

— Так-то лучше, — касаясь теплыми губами моего уха, прошептал божественно-прекрасный мужской голос.

— Крайт, — прошептала я и повернулась навстречу бархатному звуку.

Наши губы встретились, и от внезапного головокружения я крепко обхватила его за плечи. Теперь меня уже заботили не красоты сумеречного леса, а то, что тело мое оказалось постыдно податливым и буквально молило о прикосновениях.

— А что, — подставив шею под жаркие поцелуи высокородного сида, спросила я, — мы будем это делать прямо тут, на голой земле?

И снова в воздухе зазвучал приглушенный мужской смех. Только теперь смеялся не Крайт, а Эфаир, который каким-то образом оказался позади меня, и теперь я уже упиралась спиной не в ствол ивы, а в его широкую твердую грудь.

Губы капитана легкими поцелуями покрывали мое плечо. Руки заскользили по бедрам и, достигнув паха, с силой прижали к себе. Я почувствовала, как в ягодицы уперся его напряженный член, и вместо того, чтобы отпрянуть, бесстыдно потерлась о него.

Ноги меня едва держали. Если бы не кокон из сильных тел, служивших своеобразной опорой, я бы давно распласталась на колком ковре соснового подлеска. Не скажу, что страх окончательно растаял в тумане нарастающего угара, но происходящее со мной было так ошеломляюще ново, так непереносимо остро, что неизбежно рождало опасение сгореть, превратиться в невесомый пепел.

Я застонала. Громко. Призывно. Нетерпеливо.

Кто-то снял с меня платье, и я осталась в одном нижнем белье. Вполне целомудренном, совсем не созданном для соблазнения. Теплый ночной ветерок оказался прохладнее разгоряченной кожи, и я зябко поежилась. Вдруг, лишившись своей живой опоры, я оказалась одна посреди круглой поляны, прямо на глазах зарастающей густой курчавой зеленью. Она казалась мягкой даже на взгляд.

— Это мой подарок тебе, — появившись точно сотканный из воздуха, сказал Хэм и медленно опустил меня в душистые травы.

Я не отрываясь глядела в его многоцветные глаза, манящие губительной, нездешней красотой, и отстраненно размышляла. Несмотря на дурман, несмотря на свою безоговорочную капитуляцию, я все еще помнила — он опасен для меня. Однако сейчас, всматриваясь в его лицо, словно обнаженное страстью, я никак не могла в это поверить.

Он лежал сверху, удерживая вес своего массивного тела на руках. От усилий мышцы на предплечьях Аспида напряглись, и я, не сдержав порыва, провела по ним руками. В ответ на мои прикосновения его тело, покрытое легкой испариной, засияло. Этот мягкий чарующий свет коснулся и меня. С недоверием ощущая, как легкий приятный гул нарастает под кожей, я вдруг осознала, что этим мистическим сиянием охвачены мы оба.

— Невероятно, — потрясенно, прошептал Хэм. — Твоя кровь поет для меня. Возможно, Эфаир ошибся, и в тебе гораздо больше от нас, чем он мог предположить.

— Я боюсь, — невпопад призналась ему я. — Пожалуйста, не делай мне больно.

Одно тягучее жаркое мгновение аспид всматривался в меня словно что-то искал, затем медленно закрыл глаза и тяжело сглотнул.

— Не буду, — едва слышно, так, чтобы этот момент мы разделили на двоих, переворачивая с ног на голову прежнее представление о себе, вдруг пообещал он.

— Спасибо, — выдохнула я ему в ухо и, вцепившись в широченные плечи, задрожала.

Чем сильнее становилось мое возбуждение, тем больше я терялась в шквале незнакомых чувств, не зная как вместить в себя все те эмоции и ощущения, которые они порождали. Дикий, парализующий страх сплетался с потребностью, глубокой и яростной. Я практически теряла рассудок от желания то ли отбиваться от насильников, то ли умолять их скорее покончить с той пустотой, которая так безжалостно терзала меня.

По телу прошла болезненная судорога, и я инстинктивно раздвинула ноги шире. Восхитительная тяжесть сильного мужского тела в том самом месте, где я была ужасно влажная, а потребность особенно сильной, дарила мне вожделенное облегчение. Я захныкала и, запрокинув голову, задвигалась под ним.

Хэм с силой вдавил меня в землю и задышал так, словно ему не хватало воздуха. Я беззвучно заплакала. Кожа была так чувствительна, а жажда так велика, что я буквально сходила с ума, медленно угасая в плену странного изнеможения.

— Скорее, — простонала я, пока аспид избавлял меня от остатков одежды. Я с ужасом начинала понимать, о чем предупреждал Безымянный.

Если необходимость в близости уже сейчас, в самом начале нашей любовной игры, была столь чудовищна, то что же последует дальше, когда рядом не будет никого способного хотя бы отчасти погасить это безумие?

Теперь я уже даже помыслить не могла о каких-то предварительных ласках. Любое промедление казалось пыткой, и даже боль не выглядела чем-то пугающим, лишь бы вслед за ней наступило спасительное освобождение.

Он погрузился в меня, как осколок ледяной глыбы погружается в бескрайние воды Атлантики. Это ошеломляло. Я замерла, боясь пошевелиться. Весь мир вокруг завращался подобно прожорливой воронке, все слилось в сизо-сером калейдоскопе ночи.

Хэм просунул руку мне под спину, сгреб в кулак волосы и потянул. Я изогнулась и закричала. Его зубы оставляли на моей шее и груди раскаленные отметины. Внутри все сладко саднило. Он был беспощаден. Удары, размеренные и глубокие, сотрясали наши тела, спаивая их в едином изначальном ритме. Стоны вырывались из меня в такт его движениям, и невозможно было понять, чего в них больше — наслаждения или муки.

Вскоре я почти свыклась с новыми ощущениями, стыд превратился во что-то глупое и эфемерное. Тело мое все еще не понимало, к какой вершине ведет его дорога страсти, и потому обреченно сопротивлялось неизбежной кульминации. И хотя мой первый раз оказался далек от деликатных и нежных ласк. И никто бы не назвал те вещи, которые я вытворяла, послушная воле аспида, первым сексом неумелой девственницы. Все же Хэм сдержал свое обещание и не превратил жесткость, с которой он посвящал меня в мир плотских удовольствий, в жестокость. Впрочем, в ту ночь я узнала, что близость бывает разной.

На пике, когда я утратила окончательную связь с реальностью и остались лишь глубокие толчки, пятно звездного неба над головой, да одуряющий запах смятой травы, я наконец стала погружаться в омут обещанной невозвратимости. Словно почувствовав момент, в котором сияющая смертная максимально полно доверилась воле древнего, Хэм опрокинул меня на себя, все еще твердый и, пожалуй, слишком большой, дабы плывущее в крови удовольствие перестало окрашиваться пульсирующими вспышками боли. Я приподнялась над ним, ловя приоткрытыми губами освежающую прохладу солоноватого бриза. Но даже мое дыхание в эту ночь принадлежало Аспидам.

Рот тут же заполнила пульсирующая тяжесть мужской плоти. Если бы не золото струящихся по обнаженному торсу волос, я бы даже не поняла, кто из сидов предпочел овладеть мною подобным способом. Практически синхронно на поясницу легли горячие ладони, тяжелые и властные. Надавили, слегка прогнули… Словно существо, которому они принадлежали, привыкло подчинять и владеть.

Капитан обхватил мою талию и потянул назад. Я уже ни черта не соображала и лишь безропотно подчинялась малейшему велению своих неумолимых любовников. Как будто вдруг превратилась в старательную ученицу, которой на самом деле никогда не была. Я уже не стонала, даже дышать удавалось с трудом. Чувство предельной наполненности выжигало всякое противление каленым железом. Оргазм, подобно булавке коллекционера-энтомолога, пронзил мой разум, и тот поверженно забился в агонии словно редкое, беспомощное насекомое.

Все, что происходило дальше, я помнила как череду ослепляющих вспышек, образы сияющих сплетенных тел, хриплое дыхание и громкие крики освобождения. Это было прекрасно. Это почти уничтожило меня.

В себя, я пришла от укуса.

Ойкнув, неграциозно дернулась, тут же повернувшись на прозвучавшие за моей спиной смешки. Кусал Крайт, и кусал, как бы нелепо это ни прозвучало, за мой зад. Скулы его покрывал румянец, взгляд выражал удовлетворение. Он уже был частично одет, в отличие от Эфаира и Хэма, которые успели одеться полностью. Все смотрели на меня весело и шало, со смесью откровенного торжества и нежности.

Я смущенно отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Укус, еще один, в дополнению к тем, которые оставил на память Хэм, горел, будто посыпанный перцем. Однако, несмотря на это, я вдруг почувствовала, как изматывающая ломота во всем теле пошла на убыль, туман перед глазами исчез, а мысли перестали путаться. Следовало подняться, найти одежду и привести себя в порядок. Но душевно я была раздавлена и не находила в себе сил принять факт свершившегося. Хотелось уткнуться лицом в колдовскую траву да так и лежать, призвав в мысли спасительную пустоту.

— Вставай, — приказал Эфаир. — Мы проводим тебя до границы леса.

От звуков его повелевающего голоса меня сотрясла мелкая дрожь, и я тут же распознала в ней неодолимый зов вожделения. Я почти заскулила и от осознания собственной никчемности, неспособности противиться, выворачивающей все мое нутро похотливой податливости, ужасно, просто чудовищно разозлилась. Одним рывком, стоившим титанических усилий, я все же поднялась и прошипела.

— Ненавижу!

— И ты имеешь на это полное право, — согласился Хэм.

Секс сказался на нём сильнее остальных. Его желто-оранжевые глаза горели точно два раскаленных солнца. Истаяло окружавшее его плотное марево агрессии, обретенный покой сгладил резкие черты, изгнал свойственную ему в обычные дни воинственность.

— Но такова наша природа и наша кара. Будь у нас выбор, ты осталась бы нетронутой.

Он взял меня за руку. О, как я упивалась этим прикосновением! Все меркло по сравнению с блаженством, которое разливалось по венам от того места, где соприкасалась наша кожа.

— Ты должна призвать силу своей крови, — властно, буквально пропитанный древнем могуществом, приказал Хэм. — Она поможет тебе.

— Когда мы уйдем и впечатления померкнут, ты сможешь избавиться от гнета чар, — развил его мысль Эфаир, делая ударение на слове «ты».

Сиды всячески подчеркивали мое происхождение и вытекающие из него возможности. Я глубоко вдохнула и шумно выдохнула, пытаясь взять себя в руки. После их слов у меня появилась слабая надежда пережить наше знакомство, избежав губительных последствий. Впрочем, то, что следом произнёс Крайт, вернуло отступившую было панику.

— Когда к тебе придут… — вступил в разговор златовласый, — покажи им укусы. Через пару месяцев они сойдут, но до тех пор будут тебе вместо охранной печати.

— Кто придет? — зная, что не стоит ждать ничего утешительного, испуганно уточнила я.

— Низшие. Падальщики. Кто захочет вкусить сладкой плоти той, кто в нарушение наших законов узнала о существование иного мира. Но не бойся, они не тронут тебя, если ты обуздаешь свой страх и предъявишь им доказательство нашей опеки.

Эфаир усмехнулся и усмешка его была печальна.

— Жаль, что ты скоро забудешь эту ночь, Юля.

Он в первый раз назвал меня по имени, и я буквально костями ощутила, сколько скрытой энергии заложено в столь обыденном признаке личности как имя.

Я не разделяла сожалений капитана аспидов. Забвение виделось мне желанной целью. Какое облегчение я бы испытала, стерев из памяти все, что произошло вслед за официальной частью выпускного! Однако в подобный исход верилось с трудом. Какая девушка может забыть свой первый раз, да еще если в роли ее первого мужчины выступало сразу трое? Причем никого из них нельзя было назвать человеком.

— Не думаю, что когда-либо, забуду вас, — честно призналась я, впрочем, то был совсем не комплимент.

— И все же смертная часть сделает свое дело. Постепенно в твоей голове возникнут новые подробности, более подходящие под устоявшееся представление о реальности. Со временем ты найдешь заурядные прочины для произошедшего. Останутся лишь сны, в которых ты будешь видеть неясные образы и испытывать непонятные желания.

— Мы хотим, чтобы ты знала…

Капитан, снял со своей шеи, какой-то невзрачный амулет и задумчиво разглядывая его, продолжил:

— Мы даже не рассчитывали на такое чудо, как Слияние. Подобное в лучшие времена могло случиться лишь в близости равных. Это ни с чем несравнимое, древнее волшебство — когда кровь возлюбленного поет для тебя. Я не могу найти объяснение случившемуся. Остается лишь благодарить за это почивших Богов и хранителей их заветов Манадос. Следующие триста лет для меня будут наполнены тобой.

Он протянул мне амулет, и я не посмела отвергнуть этот прощальный дар.

Прошло много времени, прежде чем я смогла в полной мере оценить значение его подарка.