Глава 7. Мара
Квартира встретила Глеба напряженной тишиной, полумраком, и тревожным позвякиванием ложечки о стакан. Кто-то на полутемной кухне, где мрак рассеивал лишь крохотный ночник, притащенный из спальни, размешивал остывший чай и ждал его, Глеба. Почти у самой двери, как скорбный памятник его, Глеба, разгильдяйству, стоял не распакованный чемодан, чуть дальше валялись сапожки Мары. Она разувалась так тогда, когда приходила поздно и уставшая. Откровенно говоря, ее манера раздеваться по пути в спальню и раскидывать вещи тут же, словно избавляясь от непосильной ноши, словно тащить на себе их она больше не может, его здорово раздражала. Он вечно спотыкался о ее сапоги, ронял с комода пальто и находил ее лифчики в самом неподходящем месте. Он выговаривал ей за это, Мара исправлялась, но через некоторое время все начиналось сначала.
Сегодня сапоги были намеренно кинуты посередине прихожей, выложены на всеобщее обозрение с какой-то кошачьей мстительностью. Мара сделала это нарочно — ровно так же, как нашкодившие и наказанные коты злостно гадят в тапки. Устало стаскивая пальто, Глеб глянул на настенные часы и с досадой поморщился.
Черт, Мара! Мара, Мара, Мара!
Он обещал встретить ее в аэропорту, и забыл. Дата ее возвращения, рейс, время, да сам факт ее существования напрочь вылетели у него из головы. Все мысли его занимала только она — Оленька. Ее тело. Ее страсть. Ее стоны. Ее дрожь…
Глеб одернул себя, заметив, что даже сейчас, ожидая головомойки от подруги, он с легкостью перескакивает на мысли об Оленьке и о горячем свидании, и мысли о нем, воспоминания о полученном удовольствии затмевают все негативные эмоции, всплывающие от одинокого позвякивания ложечки о стакан. Совсем не хотелось портить настроение скандалами, упреками, но Глеб прекрасно понимал, что так оно и будет, и знал, что заслужил хорошую головомойку.
Он неспешно отодвинул в сторону вещи Мары, так же неспешно прошел по коридору. Двери на кухню были обведены золотистой полоской света, и Глеб, повернув ручку, отворил их, заглянул в тихий полумрак.
Мара сидела за столом, сонно опустив голову. Ее темные волосы были слегка растрепаны, словно она не единожды запускала в них ручки с ярким алым маникюром и массировала голову — так она делала, когда у нее случались приступы мигрени. В стакане Мары действительно был налит чай. Она неспешно помешивала его ложечкой, как завороженная глядя на танец чаинок, и ложечка звенела о тонкое стекло.
Перед женщиной на столе стояла початая бутылка коньяка и пузатый бокал, рядом с ними — тарелочка с тонко нарезанным лимоном. Мара не умела быть аккуратной, поэтому по светлой поверхности стола валялись тонкие ленточки лимонных корок, косточки, которые Мара наверняка выколупывала из лимона своими длинными красными ногтями. Возле бокала темнела засохшая лужица.
«Накидалась», — определил Глеб.
— Наблядовался?
Несмотря на то, что женщина была нетрезва, голос ее звучал спокойно и четко.
Она подняла взгляд на Глеба — при этом казалось, что от своего медитативного зрелища она отрывается с крайней неохотой, — и уставилась покрасневшими от перелета и усталости глазами ему в лицо. Не моргая, как змея. Глеб не любил этот взгляд. И вопрос этот Мара задавала очень часто, точно таким же гладким, безликим, безразличным голосом. От этого слова — прямого, грязного, звучащего в устах женщину ужасно мерзко, — ему всегда было не по себе, и он ужасно бесился, чем приводил Мару в тихий садистский восторг, но не сегодня.
— Ой, не начинай, — отмахнулся Глеб, и неподвижная, полусонная Мара вдруг ожила, подскочила на ноги, кривя в пьяной ухмылке ярко накрашенные губы.
— Так это правда?! — выкрикнула она истерично.
Обычно ее обвинения не имели под собой никакой почвы. Что бы там ни говорил Вадим о Глебе — Глеб Маре не изменял. Да, он позволял себе флирт, иногда на грани, и весьма охотно шел на контакт с красотками, желающими получить от него комплимент в виде шлепка по заднице, но и только. Поэтому, возвращаясь домой после тяжелого дня, получая знаменитое незаслуженное «блядовал», он просто впадал в тихую ярость.
Сегодняшняя его реакция ясно дала понять Маре, что на сей раз ее вопрос попал в цель. Глеб действительно был с другой женщиной. То, чего она так подспудно боялась, то, что ее подсознание озвучивало звучным матерным словом, наконец-то произошло… и это, скорее всего, не проходная интрижка, раз Глеб не только позабыл о своих обещаниях Маре, но и не обратил внимания на несколько десятков пропущенных звонов от нее.
Маре было за тридцать. Сколько точнее? Этого не знал и сам Глеб. Про таких, как она, говорят — роскошная женщина. Чуть полноватая, но все еще с хорошей фигурой, с аппетитной задницей и прекрасной грудью, которую Мара любила выставлять напоказ, надевая платья с запредельно низким декольте.
Мара дорого, стильно, со вкусом одевалась и выглядела всегда так, что хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. Мара стильно стригла темные волосы, носила дизайнерские украшения. Мара хорошо зарабатывала и не имела вредной привычки назойливо и пошло клянчить подарки. Мара была умна, начитанна, остроумна — на ее злой язычок лучше было не попадать, — и умела поддержать беседу буквально в любой области. Мара посещала выставки, театры, ходила в музеи, бывала на многих светских вечеринках, куда стекался весь бомонд города. В поведении ее, в манере держаться, в характере было много кошачьего, чего-то такого коварного, независимого, гордого и немного высокомерного, и потому Мара никогда не вешалась на шею и не умела быть назойливой. Глеб рядом с ней задержался надолго, в отличие от прочих своих любовниц, потому, что не чувствовал панический страх потерять его, каким обычно заболевает всякая женщина, вступающая в отношения. Мара бывала недовольна, если Глеб куда-то ходил без нее, но при этом ее недовольство и ее привязанность к нему обходились без судорожных цепляний со слезами древнейшей из трагедий. И Глеб чувствовал себя свободным рядом с нею.
Мара была очень удобной. Как вещь, пошитая на заказ. Поэтому Глеб и прощал ей многие недостатки — в том числе ужасную небрежность и любовь к посиделкам на кухне за полночь с коньяком.
Обычно в таких случаях Мара сухо говорила, что хочет побыть одна, и что у нее зверски раскалывается голова. Она отправлялась на кухню, и, проходя мимо, Глеб, заглядывая в щелку между дверью и косяком, всегда видел одну и ту же картину: пузатый бокал с коньяком, лимон, и странную медитацию на танец чаинок в стакане.
Динь-динь-динь…
Размеренный звон ложечки настораживал Глеба и отчасти пугал его. Он не понимал, что означают эти ночные посиделки, не мог разгадать, с чего вдруг красивой молодой женщине запираться на кухне и по-бабски тихо плакать, думая, что он не слышит. Мара была несчастлива с ним? Тогда какого черта она не бросала его и не уходила?
А ларчик открывался просто.
Маре было за тридцать, и она очень хотела замуж.
Ее ум изобрел гениальную стратегию, как удержат Глеба, но вот как женить его на себе — Мара не придумала.
Все ее независимость и снисходительность были всего лишь обманчивой яркой оберткой, под которой — правда, очень глубоко, и тщательно упрятанные, — лежали неуверенность в себе и простое, незамысловатое желание обычного счастья. Семья, ребенок.
Маре было за тридцать.
В эти годы уже начинаются расспросы от близких — «а когда?», и мать то и дело, все чаще и чаще, повторяет цифру ее возраста.
А Глеб жениться и не думал.
Ему были нужны именно эти отношения, простые, легкие, ни к чему не обязывающие. Да, они с Марой, скорее, жили вместе, чем встречались. Она ночевала у него, могла жить неделями, они засыпали и просыпались вместе, но Глеб не хотел ни жениться, ни, тем более, детей.
Глеб не любил ее. Да, она ему нравилась, она была ему интересна, удобна, он ее даже уважал и гордился ею, но все эти замечательные качества вместе не составляли одного единственного, теплого и живого, чувства — любви. И даже не заменяли его.
Залететь от Глеба и потом просто поставить его перед фактом Мара не могла. Просто не осмеливалась. Все из того же самого банального опасения потерять Глеба, отсутствие которого Глебу так нравилось. Она прекрасно видела, как вокруг него увиваются девицы, и помоложе, и покрасивее, чем она. И каждый раз, глядя, как он улыбается им в ответ на их неловкие (или напротив, весьма ловкие) попытки заинтересовать, привлечь его внимание к себе, Мара мучилась от ревности, думая, что однажды, когда она сама станет уже не так красива, и уже точно рожать будет поздно, какая-нибудь юная длинноногая красотка уведет Глеба, прельстив его своей юной свежестью. И она-то точно не станет терзаться муками совести, размышлять о том, как подло обманывать, и как в принципе это нехорошо — привязывать к себе мужчину ребенком. И забеременеет. И все.
— Это правда?! Ты был с другой женщиной?! Кобель похотливый!
Глеб невольно поморщился.
Еще одна пренеприятнейшая черта Мары — она чудовищно, вульгарно, грязно ругалась.
Слова, вроде, обычные, но в ее устах они звучали н вероятно отвратительно. Страшнее, наверное, только черти изрыгают свои жуткие проклятья.
Сегодня слушать эту бесовщину Глеб не был намерен.
— Мара, ты пьяна, — сухо ответил он, избегая смотреть в ее глаза. — Давай без скандалов, а? Поговорим, когда ты будешь трезва.
И он вышел, аккуратно закрыв за собой двери.
* * *
Спать Глеб лег в своем кабинете, постелив себе на неудобном маленьком диванчике, который больше походил на слишком большое кресло.
Мара, в темноте лежа с закрытыми глазами, сначала слушала, как льется вода в душе и ждала, когда Глеб примет душ и придет к ней, в спальню. Но вот стих шум воды, зажегся свет за неплотно прикрытыми дверями, а Глеб не шел.
Затем стало темно, и Мара почувствовала, как из ее глаз по щекам ползут слезы. Вместе со светом словно погасла робкая надежда на то, что она ошиблась, на то, что Глеб просто устал и не в духе.
Тихонько рыдая, Мара слушала, как в темноте скрипит кожа на этом крохотном, неудобном диване, на котором Глеб старается устроиться поудобнее, и мучительно думала, искала ответ, где же он умудрился подцепить эту лярву, с которой накувыркался так, что к ней, к Маре, и прикасаться не хочет. Они не виделись две недели, а Глеб не из тех мужчин, которые могут неделями существовать без секса. Мара, спеша домой, рассчитывала, что он вцепится в нее с порога, затащит в постель тотчас же, как только она ступит в дом. Обычно так и происходило, когда они ненадолго расставались, и Мара подспудно любила свои отлучки из города, прекрасно зная, что после них будет горячая ночь. Соскучившись, Глеб становился в постели нетерпеливым и жадным, у Мары трусы намокали от одного предвкушения того, что ее ждет, когда Глеб до нее, наконец, доберется.
И вот — ничего.
Пустота, холод, абсолютный ноль, как в космосе.
«И что дальше? — думала Мара, давясь слезами. — Расставание? Все это время, что я на него угробила, коту под хвост? И все мои ужимки — господи, да по-другому это и не назовешь!
— все эти игры, кувыркания перед ним кверху брюшком — все зря! Кувыркалась, кувыркалась, служила на задних лапках, а он умотал к другой! Сам, наверное, послужить хочет… Глебушек, апорт!»
Мара нервно расхохоталась, отирая мокрое лицо.
«И что, позволю ему вот так запросто уйти? — размышляла Мара. — А что делать? Бороться, как говорят эти курицы, защищать свою любовь? Интересно, я хоть его люблю?»
Мара задумалась. Перспектива остаться одной ее очень пугала; холодная постель, одинокие вечера и пустой дом, где никто не ждет. И стучащийся в виски вопрос, полный растерянности: а что дальше? И очередной мучительный поиск мужчины, такого, как Глеб
— самостоятельного, обеспеченного, умного, с высшим образованием — чтоб не стыдно было показать друзьям.
«Ну уж не-ет, — подумала Мара злорадно, ощутив прилив решительного протеста. — Так просто я тебя никому не отдам! Вадька; завтра к Вадьке схожу. Он наверняка все знает. Я вытрясу из него имя этой сучки и выдерну ей все ее крашеные патлы! Она у меня забудет, как на чужих мужиков прыгать…»
Всю ночь, прислушиваясь к сонной тишине, Мара строила планы по устранению соперницы, полные решительного азарта, и забылась сном лишь под утро, когда серый рассвет уже брезжил сквозь шторы, и проснулась когда в пустой и тихой квартире оглушительно щелкнул дверной замок.
Глеб ушел на работу.
Вот так просто — не поговорив, ни слова вообще ей не сказав. Собрался и ушел.
На мгновение Мара снова ощутила горькое отчаяние, страшное и безнадежное, но она решительно отмела прочь сопли и слюни. Не-ет, так просто она не сдастся!
Обычно она не выпивала с утра, даже если ночь была проведена на кухне, в одиночестве. Но сегодня у нее нестерпимо трещала голова, больше от ночных слез, чем от выпитого, и она решительно плеснула коньяка в бокал и выпила залпом. Поморщилась, прикрыла горящий рот ладошкой.
Даже после душа глаза у Мары оставались красными, и она, кое-как приведя себя в порядок и одевшись, решила не изобретать велосипед и нацепила солнцезащитные очки. Представила себе ехидный взгляд Вадима, подумала немного и еще решительно глотнула коньяка. Сегодня ей нужно быть решимой.
«А, плевать! — подумала она зло, подхватывая свою сумку и спешно натягивая сапоги. — К черту благоразумие! К черту!»
* * *
Вадим терпеть не мог, когда Мара к нему приходила.
А она делала это с завидной регулярностью — пасти своего обожаемого Глеба. Ведь в отличие от всех остальных, Мара прекрасно видела, когда Вадим врет, а когда нет, и бессовестно пользовалась этим. Как она это делала — Вадим понять не мог, и очень бесился, когда Мара раскусывает его, как малолетнего мальчишку. Он прилагал все свои силы и все свое умение употреблял на то, чтобы обмануть Мару, но не выходило. Просто мистика какая-то.
Поэтому, когда она появилась на пороге его кабинета, Вадим смог лишь кисло улыбнуться ей в ответ на приветствие.
— А мой где? — не здороваясь, поинтересовалась Мара, бесцеремонно плюхая сумку на стол Вадима и шлепаясь на стул прямо перед ним.
— Опять пила всю ночь? — неприязненно поинтересовался Вадим, оглядывая непроницаемое лицо Мары. Та, понимая, что скрыть свое состояние не получилось, поморщилась и сняла очки.
— Не твое дело, — нагло уставившись в лицо Вадима покрасневшими, опухшими глазами, ответила она, устраиваясь удобнее и распахивая пальто. — Ты мне лучше вот что скажи. С кем это Глеб закрутил? Вчера явился поздно, натрахавшись так, что ноги волочил. Кто она? Серьезно у него, или так, с жиру бесится?
Мара чуть усмехнулась, глядя, как под ее внимательным взглядом Вадим нервно завозился в своем кресле, как нашкодивший мальчишка.
«Знает!» — подумала Мара с нехорошим удовлетворением.
— Ну, так кто она? — небрежно повторила Мара, извлекая из сумки зеркальце и принимаясь разглядывать себя.
— Мара, ну что ты несешь, — с досадой произнес Вадим, понимая, что в очередной раз выкрутиться ему не удастся, Мары вытянет у него по капле информацию. — Ну какие бабы…
— Поговори мне еще, — грубо перебила Вадима Мара. — Он встречать меня должен был, с дымящимся членом наперевес. А у него не то, чтоб не дымилось — высосано досуха было.
— Мара! — рявкнул Вадим, как-то особо брезгливо отталкивая от себя папку с документами.
— Избавь меня от этих подробностей!
— Кто она? — не отступала Мара настырно. Кажется, она вцепилась в свою жертву мертвой хваткой, и отступать была не намерена. Вадим с тоской понял, что избавиться от нее не удастся, и, притворившись, что наводит на столе порядок, как бы невзначай нажал на кнопку на селекторе, соединяясь с шефом. Пусть Глеб услышит, что его драгоценная тут, пусть заберет ее к черту.
— Понятия не имею, о чем ты, — елейным голосом произнес Вадим, складывая руки перед собой, как прилежный ученик. — Мара. Ты не пробовала обо всем об этом поговорить с самим Глебом? Объясни-ка мне, почему ты, как только у вас что — то не клеится, бежишь ко мне и начинаешь высказывать все претензии, как будто это я тебя не дотрахал? И ведь это не раз и не два. Это систематически.
Эти слова Вадим говорил четко и зло, не для Мары, нет — для Глеба, который, вне всякого сомнения, сейчас его слышал.
— Ты не пробовала поговорить с ним? А? — спросил Вадим, уловив замешательство, овладевшее Марой на мгновенье. — Ну, вот сесть и поговорить. Все обсудить. Что ты хочешь, что он хочет. Почему я, как испорченный телефон, должен между вами посредником выступать?
— Значит, не скажешь, — подвела итог Мара, игнорируя пылкую речь Вадима.
— Да нечего мне тебе сказать, — внезапно разозлился Вадим. — Я тебе что, свечку держал?! А ну-ка, встала и вышла отсюда! Мне работать надо. А ты тут. шляешься! Как будто тут проходной двор какой-то!
Мара, усмехаясь, даже с места не двинулась. Ее покрасневшие глаза смотрели из-под припухших век нехорошо, цепко.
— А ведь знаешь, — произнесла она тихим стервозным голосом. — И судя по всему, серьезно у него… Ты ж раньше хвостом мел передо мной, слово поперек сказать боялся, а сегодня вон какой смелый! Что, все? Отставку мне, да? Кто она?!
— Иди и спроси у своего Глеба! — яростно прорычал Вадим, краснея от гнева.
— Что, вот так просто выгоняешь меня? — насмешливо произнесла Мара, закинув ногу и на ногу и всем своим видом показывая, что никуда она не пойдет. — И кофе не предложишь? Куда делась твоя галантность? — она бесцеремонно потянулась к его селектору, и, прежде, чем он успел ее остановить, нажала на кнопочку и елейным голосом пропела: — Будьте добры, кофейку нам организуйте!
От мысли, что Мара сейчас нос к носу столкнется с Оленькой, Вадима холодный пот прошиб. Только не Оленька! Эта красноглазая ведьма, Мара, она же вычислит Ольгу в один момент! Ляпнет что-нибудь, и девчонка раскроется, как тюльпан под солнцем.
«Только драки мне тут не хватало!» — в панике подумал Вадим.
— Ты что себе позволяешь, а, — зашипел он злобно, багровея. — Это мой секретарь, это мой кабинет! Что за вольности?! А ну, пошла отсюда!
— Ой, ой, ой, — пропела Мара насмешливо, явно издеваясь над Вадимом. — Как страшно-то! Раньше ты был н против, чтоб твой секретарь мне чаек подливала, печеньицем угощала. а теперь что?
Вадим ответит не успел; в дверь, бережно неся перед собой серебряный разносик, вошла Олечка, сосредоточенно глядя на чашки с кофе.
При виде нее по лицу Мары расплылась прямо-таки дьявольская ухмылка. Олечка, чистенькая, приглаженная, светленькая, трогательно-юная и наивная, была полной противоположностью Мары, и Вадиму показалось, что Мара очень хочет извалять, испачкать это нежное чистое существо только за то, что та была как минимум на десяток лет ее моложе.
— О, да у тебя новая цыпа! — произнесла Мара со смехом, и Олечка, оторвав сосредоточенный взгляд от угощения на своем подносе, с удивлением глянула на женщину.
— Хорошенькая какая, молоденькая.
В голосе Мары послышалась долго скрываемая истерика. В мгновение ока она оказалась на ногах, подскочила к перепуганной Олечке, сверля девушку ненавидящим взглядом.
Маре даже не надо было повода, чтобы сорваться на девушку. Ее глаза метали молнии, губы кривились в усмешке, неприятной и жалкой.
— Понарастят себе сисек, — грубо прорычала она, с ненавистью рассматривая Олечку. — Ноги от ушей. Разоденутся, как проститутки, трусы из-под юбок торчат. в голове ноль, образования никакого, а туда же — в секретари! Продавать себя подороже!
Последние слова Мара уже кричала, яростно выплевывала их в лицо оторопевшей Ольге. Девушка взбесила Мру своей красотой и юной свежестью. На ее хорошеньком личике не было ни грамма косметики, а Мара с утра тщательно замазывала синяки под глазами.
К тому же Мара вдруг ясно увидела в Олечке потенциальную соперницу. Нет, она вовсе не подумала о ней как о потенциальной любовнице Глеба; она просто увидела девушку, у которой еще все впереди. А у нее, у Мары, за плечами было уже многое.
В том числе — и отношения с Глебом.
— Ну, что ты на меня глазенками своими хлопаешь? — зло выкрикнула Мара, нарочно ударив по подносику с кофе так, чтобы горячая ароматная жидкость плеснулась на ослепительно — белую блузку Олечки и на ее наманикюренные ручки. От боли Олечка вскрикнула, на полу, громыхая, запрыгал поднос, осколками рассыпались беленькие чашечки. — Криворукая… чему вас только в школе учат!
— Мара, прекрати! — Вадим мог кричать сколько угодно, но угомонил Мару именно Глеб, как раз подоспевший к разворачивающимся событиям. Ухватив ее за воротник, он швырнул женщину к выходу из кабинета, и в первый миг она не поняла даже, как оказалась практически за дверями, спотыкаясь и едва не обламывая каблуки на сапогах.
— Пьяная дрянь! — взревел Глеб, сжимая кулаки, насилу сдерживаясь, чтоб не ударить женщину в перекошенное от испуга лицо. — Ты что вытворяешь?!
Олечка плакала.
От звуков ее рыдания Глебу становилось не по себе, расплывающееся по нежной коже руки красное пятно казалось ему чудовищным, страшным, и ему хотелось удавить Мару тут же, за то, что она посмела притронуться своими когтистыми грязными лапами к его Олечке. Он очень хотел тут же, сию же минуту обернуться к плачущей девушке, обнять ее, подуть на обожженную кисть, как дуют ребятишкам на их нехитрые болячки. Еще больше хотелось увести ее прочь, спрятать ото всех, закрыть, чтобы никто не мог добраться до нее, посадить под замок, пока не кончится этот чертов рабочий день, и вечером отереть ее слезы и утешить.
Вот же чет, подумал Глеб.
А именно этого он сделать и не мог.
На основании чего? На правах босса?
Девушка бы тотчас послала его к черту или — еще хуже, — посмотрела б на него как на ненормального, потому что у нее-то насчет него никаких планов нет.
— Пошла отсюда вон, чертова алкоголичка! — прорычал он, кое-ка взяв себя в руки. Бить Мару? Да ему даже прикасаться к ней не хотелось. — Что ты таскаешься тут в таком виде, что ты меня позоришь?! Ради бога, не заставляй меня звать охрану, чтобы они насильно тебя вывели вон!
Мара внезапно растеряла весь свой боевой настрой, ее лицо из воинственного и злого стало беспомощным и жалким, она отерла красные мокрые губы и всхлипнула.
— Глеб, ну, прости, — слабо вякнула она, и эта внезапно проявившаяся слабость вовсе вывела его из себя.
— Вон! — проорал он, тыча рукой в направлении двери. — Пошла вон, и не показывайся мне на глаза, пока не просохнешь!
Мара, спотыкаясь, едва не падая, без слов исчезла за дверями, и Глеб, дрожа от ярости, обернулся к Олечке.
Та почти не плакала. Неловко оттягивала она мокрую испачканную блузку, встряхивала мокрые липкие руки.
— Идемте, — чуть хрипнувшим голосом произнес Глеб. — Я отвезу вас в травмпункт.
Ему хотелось взят в ладони эту обожжённую ручку и целовать каждый пальчик, выпрашивая извинения. Конечно, он виноват; и перед Марой, и перед Олечкой. Но Мара… кто бы мог подумать, что она, такая ироничная и хладнокровная, может устроить этот спектакль?! Откровенно говоря, он не только не думал об этом — он просто позабыл о существовании Мары в его жизни. Олечка затмила все; вытеснила все мысли из головы. И теперь Глеб сам недоумевал, как он мог столько времени прожить с Марой, не зная ее совсем.
Олечка опустила глаза, спрятала за спину руки.
— Не надо, — тихо, но упрямо ответила она. На мгновение Глебу показалось, что в ее подрагивающем голосе он слышит ревнивые нотки, да только с чего бы Олечке ревновать?
— Не стоит. Я не хочу, чтобы у вас были еще неприятности. из — за меня.
— Я кому говорю, идем, — чуть повысив голос, уже нетерпеливо произнес Глеб. — Что за капризы?! Мои неприятности. словом, не беспокойся, это моя забота. Я как-нибудь справлюсь с ними. А вот твой ожог.
— А я справлюсь с ним, — так же тихо и так же дьявольски упрямо произнесла Олечка, и Глеб едва не поддался искушению ступить к ней, запустить руку в ее волосы и впиться в ее рот болезненным, жарким поцелуем. Господи, как же его заводило ее чертово упрямство… Оно скользило во всем: в наклоне ее головы, в кротком выражении лица, которое на самом деле было нифига не кротким, в подрагивающих веках. На мгновение Глеб вдруг подумал, что очень хочет посмотреть на лицо Ольги без повязки. Хочет увидеть ее глаза, когда ей становится хорошо. Но тут же прогнал к чертям эту мысль.
Нет.
Он может быть с ней таким, каким ему хочется, только если она не знает, кто ее партнер.
— Или ты сейчас идешь со мной, — произнес Глеб, — или я протащу тебя по всему офису.
— Не имеете права, — все так же тихо, но упрямо произнесла Олечка, и Глеб, порывисто шагнув к ней, подхватил на руки девушку на руки, несмотря на ее протесты.
— Что вы делаете?! — закричала она, изумленно уставившись в его лицо, и Глеб впервые увидел ее глаза так близко. Господи, до чего красивая девчонка. Голова кружится от ее
молодости и нежности. От ее удивительной непорочности — даже после всего того, что между ними было. Особенно после всего того, что меду ними было.
Он прижал ее к себе чуть сильнее, и Олечка охнула, уловив сексуальный подтекст этого жадного движения.
— Отпустите, — дрожащим голоском произнесла она. — Я сама пойду…
— И снова начнешь капризничать? Ну уж нет. Поехали-ка, дорогая! — произнес Глеб, и вынес ее из кабинета Вадима.