Глава 18 КУЛАК

Трезвонит и трезвонит, и — все. Переворачиваюсь боком, нащупываю вибрирующую пластмассу и запускаю в стену куда-то. Стук сопровождает блаженная тишина.

Обратно в волосы ей тычусь.

Только рассвело, а им уже что-то надо от меня. Пошли на хуй сегодня!

Еще не проснувшаяся до конца Алиса поворачивается на спину и приподнимается. Смеется, разглядев мой телефон на полу.

Еще не очнулась, а уже радостная. За грудиной кулак разжимается, и давай качать кровушку.

— Вдруг важное что, — улыбается она, опускаясь обратно.

— Ну, значит, неважное уже.

Хочет простыней дырявой прикрыться, но я вниз оттягиваю ткань. Грудки расползлись и расплющились в таком положении — потому что тяжелые они у нее, большие, самые классные, что видел. Опять голова кругом идет.

Коксом никогда не баловался, теперь знаю почему. Оказалось, ждет меня Алиса Чернышевская, с нервной ножкой, пробивным характером, манящими глазами и охуенно нежными, с большими ареолами, сиськами. И кроет получше, ядренее кокса.

Тычусь в нее несуразно и на новый круг заходим. Так и знал, что она громкая, и теперь сам помалкивать не могу. Не хочу сзади ее ебать, хочу видеть, как кончает. Каждый раз.

Пока, конечно. Потом обязательно сзади объезжу.

Так и представлял, что мордашка у нее будет потрясающая во время… всего.

Только в миллиард раз лучше, потому что можно трогать, где захочешь.

И Алиса сама меня обкатывает везде. Руками и губами. Щедрая она вообще во всем.

Не хочу думать, что не знал так многого раньше. Каково это чувствовать, как елозанье нежного языка по шее прямо в яйцах отзывается. Алиса мне ночью все вверху обцеловала, и я тупо не переварил еще. А тушка моя вдруг вся жадная до прикосновений стала.

Не хочу и не думаю. Дремаем еще часок, но никто из нас всерьез не отрубается.

Потом она капризничает, мол, вся грязная и руками туда лезть не даст.

Заебись, что грязная, от меня ведь. Ну ладно, отпускаю в душ.

За окном явно очередной жаркий день намечается. Врубаю мобилу, работает пластмасса. Гендир холдинга сообщениями закидал, что месячный репорт на пораньше переносится. Ну, покедова, не сегодня.

Свеженькая и мокренькая выходит, и феном крутит. Иду в душ, хотя вроде договорились, что чистая она даст мне еще раз ее довести. Стопорю свои запросы, потому что…

… свершилось, епта, и как бы теперь не лопнуть.

Вместе на завтрак топаем, я только к себе забегаю переодеться. Игната, гендира, Филатова, помощника — в топку. Как-нибудь без меня разберутся, умники.

Алиса долго выбирает, поэтому жду ее за столиком. Потом она у кассы что-то стопорится. Я уже подрываюсь идти разбираться, но она разворачивается сюда.

Предлагаю перед совещанием кофе купить у рынка, потому что он там на удивление приличный. Она рада пойти, но кофе не хочет. От чая она там тоже отказывается, ладно. Когда выходим к Дому Культуры, уже хочу зажать фею где-то.

Целую ее в шею сопливо, и она улыбается. Нельзя так делать. Я же человек живой. Вот она улыбается, а я сначала на тонну больше раздуваюсь, а потом вообще ничего не вешу. Зачем вообще идем туда? Надо-надо, но…

— Только, Вася, давай не афишировать. Что они про меня подумают?

Едва ли не шепчет, возмущенно. Я прям вот торможу возле крыльца и ее в оборот беру. Не лапаю, но в моей тени стоит она.

— Чего еще? Что за не афишировать?

— Не показывать, что мы…

— От тебя не ожидал, Чернышевская. Какая нам разница? Подумают они. Давай без детского сада.

Подумают они, что злая псина вроде меня Алису запугала, но выдохнут с облегчением, что я сбавлю обороты немного.

— Вот именно. Зачем смешивать. Не будем. — Смотрит на меня с воинственным блеском в глазах. Ух боевая фея. — Не надо.

Опять это «смешивать».

Не хочет небось, чтобы ее репутация в глазах людей упала. Типа, вся такая хорошая, а дает мне.

После вчерашнего и сегодняшнего не наскребаю достаточно злости на запреты очередные. Это правда в кое-чем. Она добрая и мягкая. Красивая, богатая, умная. Ну а я — богатый. И бешеный.

Я и не рассчитывал на половину вчерашнего. Если хочу ее, надо попуститься немного хотя бы в этом.

А то в другом я точно не стопорнусь.

— Пошли. — На автомате руку ее сгребаю, но потом раздраженно отпускаю. — Будем делать вид, что невинны, как церковный хор.

— Ты знаешь… — тянет она со смешинкой в глазах, намекая, что церковный хор не такой уж безгрешный.

Я делаю удивленный вид, но она улавливает, что пошутил я так. Смеется и сама чуть за руку меня не хватает. Блядь, это новая пытка. Предыдущих недель было недостаточно. Теперь, значит, что-то другое.

На совещании Алиса прям великолепно меня игнорирует. И нравится мне это все меньше и меньше. Считаю минуты, как закончится болтология и в Гостиницу пойдем. Реально сижу и в голове перебираю на хрена мне спорткомлпекс сдался. Да-да, план по легализации, потому что после войны с Карелиным и убийством Сарковского пришла пора.

Возвращаемся в Гостиницу типа вместе, но все равно шифруемся. Терпение у меня, конечно, на исходе, но она что-то постоянно рассказывает и объясняет. Ее голос-колокольчик меня отвлекает.

В номере у двери ее зажимаю, и в разнос ухожу. Она дрожит подо мной, когда засаживаю. Рот ее привычно уничтожаю, но Алисе хорошо. Опять позорюсь, как скорострел, и на мгновение агрессия через край выплескивается.

Слишком грубо ее руки на себя дергаю, она нахмуренно отталкивается, и я ищу, как вину тут же загладить.

Никогда никому до вчера не отлизывал. Теперь не представляю, как это вообще без ее беспомощных толчков прямо в лицо.

Жаль, мордашки ее не видно. Обе ножки трясутся, трепыхаются несдержанно. Мне это жилы выкручивает, четко в такт. Юлой в башке закручивается ее дрожь, что впитываю.

Стараюсь не думать, кто ей раньше такое делал. Алиса хорошо разбирается, чего хочет. Значит, опыт был. Да-да, стараюсь не думать. И обо всем остальном, что делали. Она теперь только моя. Сказала ведь сама, что никто так хорошо не делал, как я.

Как вспомню, так опять по новой, той же юлой внутренности раскручиваются.

Считай, я нервным быть больше не умею. На стреме все время. Хочу только тыкаться в тонкую кожу, куда угодно. Только тогда жало, ввинченное в подсознанку, вместо яда кайф вбрызгивает.

Обедать спускаемся опять в кафе-столовую. Она у меня кусочек мяса крадет из тарелки. Сама же как пташка ест. Не хочу давить, мол, жри нормально, энергии наберись. От десерта она странно отказывается.

Потом она что-то долго обсуждает с мальчуганом столь неказистого вида, что я морщусь. Замечаю, что Алиса деньги ему дает. Добрая она слишком, а он попрошайка явно.

Выпытываю детали и услышанное бесит. Ничего она не исправит, ему одна дорога — на наркоту сядет либо в тюрягу за разбой в три копейки. Она, видимо, вообще в это не въезжает.

— А где живет-то он?

— У Сергея Степановича, — вздыхает она. — Эксплуатирует тот его.

Потом она решается кое-что добавить, несмотря на то, что я весь разговор, как боров себя вел.

— Он вообще в детский дом должен вернуться. Но пока Матвея нет, делать что — непонятно.

— Он уже жить не будет там, увидишь. Как снаружи побывал, так это как на воле воспринимается.

Алиса заводит локон за ухо.

— А что ему делать, как думашь? — осторожно спрашивает.

И я едва не разрываюсь. Ну да, ведь сказал ей, что я — детдомовец. Несчастная сиротка. Никому не нужный, бывший отброс общества. Теперь только так обо мне и думает. Советчик прямо образцовый я.

— Самому наркоту толкать, чтобы не успели подсадить. И чтобы бабло водилось, и не пришлось гопничать.

Она скрывает изумление от моего цинизма, но мгновенно грустнеет. Пиздец, ну зачем ей этот оборвыш сдался. Их как тараканов, на самом деле. Она просто не знает масштаба.

Не хочу, чтобы Алиса с ним общалась, и еще хуже — пыталась помочь, но реально ломом себе рот прихлопываю. И так ее расстроил.

Даже про деньги, что дала оборвышу, не вынюхиваю. Небось уже на соли какие-то взял, их даже в Васильках можно найти.

Стараюсь спокойнее, нежнее заваливать ее вечером. Напряжение между нами тает мгновенно. Я от ее сисек не отлипаю.

Когда она, распластанная на кровати, порозовевшая вся, влажная от пота и уставшая от моего помешательства, прям кричит на выдохах, я в натуре погибаю. Тарабанюсь и тарабанюсь в нее, а руки на мягких бедрах дрожью заходятся.

Пушку к черепу приставляли — не заходились. Сам когда первый раз курок нажал — тоже. Только когда ухо отрезали, в последний раз такое было.

Руки не стабильные, потому что понятия не имею, что дальше делать. Из глаз по лоскуту убрали, и ослеп частично.

Все одновременно внутри фаршируется, половине переживаний я и названий не знаю. Хочу сбросить их — не могу. С амплитудой побольше возвращаются, и прошибает жадностью тогда. Хочу еще. Если не восполню — беда будет.

Что дальше-то делать. Как это вообще все.

В открытом космосе и то легче разобраться, и путь найти. Что здесь, что там, гравитация по нулям для массы моей. Только тут я пожаром пропитался, и вот как потушить огонь, который не видишь…

Кончаю в нее, хоть и просила не делать так. И злюсь на себя, и радостно. Вообще без шансов было вытащить.

Алиса, кажется, понимает. Старается отойти от этого раза.

Потому что отходить даже мне надо.

Расстраивается, мол, ее могла вся Гостиница слышать. Смеюсь, потому что надеюсь так и есть. С предельной ясностью для себя понимаю, что скрываться не хочу и не буду. Не прокатит.

Еложу мордой своей прямо по лицу ее влажному. Алиса еще и умудряется что-то рассказывать. Я ее не ушами, а губами слушаю. Ах, этот коварный церковный хор. Ведут битву против Егора в Тик Токе. Настоящая Васильковская мафия. Ржем, как дети, еще долго.

Планирую за бухлом сходить каким-то. Настроение такое, а впереди половина ночи. Алиса хочет шоколадку, но потом передумывает. Ладно, все равно прихвачу.

На улице парит, у нас в номере хоть вентилятор стоит. Одинокий таксист мне кивает, будто знакомы. В круглосуточной лавке в очереди прохлаждаюсь, в компании синяков и нариков. Покупаю и сигареты, потому что хочу покурить перед тем, как к ней возвращаться.

Открываю шампанское в номере, пока Алиса конфетам и шоколаду радуется. Хотела, значит, на самом деле.

Пьем из горла прямо.

Дешевое, простое. Другого здесь нет.

Вкус навсегда запомню. Алиса нежничает, целуя меня медленно. Стягиваю простынь, чтобы смотреть и гладить по бедру. Голая она вся. И вся моя.

Заставляет меня съесть кусочек шоколадки.

Затем, опять на новый заход, как торчки, е-мое.

Задушено возмущается, когда я не даю ей что-то надеть в ванную, но я смеюсь. Конечно, отпускаю потом ночнушку из рук, чтобы натянула, раз так хочет.

Засыпаем пьяными.

Она уже собирается к Мире Никоновне, когда утром глаза разлепляю. Задорно чмокает меня наспех. Договариваемся в двенадцать пересечься в кафе, чтобы вместе пойти на совещание.

Разгребаю конюшни дел привычных. С Филатовым затягивается разговор, потому что накопились проблемы в порту. Пишу Карелину, чтобы помог идиоту, потому что и у Бруса в конечном итоге пойдут накладки, если сейчас не разрулить.

Филатову во всем нужно ручное управление, поэтому все еще говорю с ним, когда в кафе захожу. Она опаздывает, и, оказывается, тоже спешит куда-то.

Объясняю, что у меня сейчас важные дела намечаются. Шучу, что у нее, наверно, тоже. Но ей не заходит, смотрит на меня.

Зализываю ее при всех, потому что я решил, что так будет теперь. Она настолько забеганная какая-то, что не возмущается.

Справляемся с едой быстро, надо доделывать кучу всего до совещания.

Позже звоню мэру — чтобы без меня начинали, приду только через сорок минут. Но вскоре меня Лин набирает. Спрашивает, не со мной ли Алиса, потому что она тоже не пришла.

Тоже наверно опаздывает, как и я, потому что не успела все доделать.

Трубку на меня не берет, странно. Хотя может даже номер не записала после сообщений. Я ей никогда не звонил.

Когда прихожу в Дом Культуры, оказывается, они уже закруглились. Все закрыто и никого нет.

Алиса вроде в номере отсутствует, поэтому тащусь в свой.

Думаю, может, ресторан какой поприличнее есть в Васильках. Или съездить нам в пригороды покрупнее. Чувствую, что не откажется, вроде нормально реагирует на походы в кафе. И сладости ей накуплю. В рестораны ж люди ходят, когда пары типа? А шоколадки она явно любит.

Теперь не Филатов трезвонит, а Лешей. По порту освежить инфу, ну и по Филатову катком пройтись. Вот же сплетник. Они там карелинские забавные, епта. Интеллигенция почти что, мать вашу.

Переодеваюсь, и снова ее набираю. Наяривать не хочется, но чтобы знать где и как она.

Втыкаю в копию Устава секунд двадцать, наверно. Потому что ее телефон отключен.

Из ее гостиничного номера ответа нет.

Спускаюсь в холл на первый этаж, чтобы к магазинам идти. Алису там все знают.

Егор Лин тусуется неподалеку от ресепшена вместе с группой людей. Одна женщина руками размахивает. Музыкант сразу окликает меня и что-то мне это все не нравится.

Когда подхожу, еще женщина светловолосая приближается.

— А ты Алису не видел? — быстро спрашивает меня Егор и кивает новоприбывшей.

В висках ток в жилы огнем запрыгивает и — враз по всей длине, до пяток, выжигает все живое.

— Что? Где она?!

Егор вздыхает.

— Чувак, когда ты последний раз ее видел?

— Она была на совещании? Она же пришла?

— В том-то и дело, что нет. И вот Мира Никоновна ждала ее, получается, еще раньше…

— Она пропала с самого утра, — говорит мне женщина расстроено, но смотрит настороженно.

— Нет. — Повторяю я, и как-то чудится, что они меня не слышат. — Нет. Она в двенадцать со мной в кафе сидела. Ушла через минут пятнадцать.

— О, так, — оживляется Егор, — она сказала, куда идет?

Нет, не сказала. И я не спросил, потому что занят был. Думал, она опять в магазин тот помогать убежала.

Женщина повторяет это снова. Ей бы палачом работать.

— Алиса пропала. Телефон выключен. И с Ваней она не встретилась после обеда. Машина на парковке стоит. Уже полшестого.

Она обращается к двум подошедшим. Каждая фраза в голове центрифугой прокручивается.

Не совсем смысл улавливаю. Как бы понимаю, но в мыслях никак не формируется и не закрепляется. Как когда кислород в мозг не поступает.

Набираю ее номер еще раз. И еще раз. Почему он выключен? Почему я не спросил? Она очень спешила. Забеганная.

— Во сколько она должна была прийти к тебе? — спрашиваю у женщины.

Она отклоняется зашуганно, как и мужчина рядом вообще отпрыгивает, а Лин зачем-то мгновенно влезает между нами.

— Ты успокойся, тебя никто пока не обвиняет. Спокойно!