Глава 26 АЛИСА

Егор уговаривает меня пойти на совещание.

Иду, потому что автоматизировано все делаю.

Ноги переставляю, глазами смотрю, языком говорю. Беседу поддерживаю.

Механизировано мозг воспроизводит что-то очевидно разумное.

В Доме Культуры свет вырубается, и сумасшедшая беготня начинается. Там, оказывается, половину города отключили. Мэр отвлекается, а мы фигней страдаем.

Консультанты-доберманы уже как полнокровные жители Васильков. Витя рыбачит на досуге, а второй консультант — Саша — жену перевез в поселок. Целью собрания большего всего секретарь интересуется. Это тот, у которого школьные каникулы.

Я сейчас все нажитое готова отдать, чтобы телефон у меня появился. Мне почему-то кажется, что мои звонки что-либо исправили.

Когда прошу однокурсника Васю набрать, то гудки долбят мне прямо в виски. Не отвечает.

Даже не представляю сценарии, которые там сейчас могут проигрываться.

На третий час взглядом цепляю место, где Кулаков всегда сидел, и пронизывает меня четкая мысль. Как катана в плоть по маслу заходит.

Если Загродский навредит Васе, я убью его.

Может, я себя защитить не могу. Но я не позволю причинить вред ему. Любой ценой.

Неважно, какой мощный и опытный Кулаков.

Загродский — невероятно влиятельная персона. Катастрофически мстительная. Сумасшедшая по-иному.

Стук и треск открывающейся двери, сопровождающие появление Кулака в конференц-зале, опилками оседает у меня в голове.

На мгновение мне чудится, я ополоумела и вижу то, чего нет.

Насосом легкие его накачиваются, когда он останавливается после входа.

Руки избиты, кляксы засохшей крови припорошены пылью и рябью грязи.

Взмокший, как борец на ринге.

Волосы будто отросли и зачернели больше за пару часов.

В глазах — ртутная вязь ярости, смоляная мгла чертовщины.

Что-то дергается на грузном лице. Не могу отследить что… кажется, не в одном месте.

— Чувак, — шепотом тянет потрясенный Егор.

Мэр и слова выдавить не способен, консультанты переглядываются, а секретарь… Я отмираю, заметив, что подросток телефон прямо держит. Таким образом, и фото можно сделать.

— Положи телефон на стол, — приказываю мягко, — чтобы Анатолий Иванович видел.

— Иди сюда, — приказывает Кулак и это он мне.

Когда приближаюсь к нему, о страхе и мысли нет, но когда он берет меня под локоть — скользкой рептилией опоясывает осознание, что нам сейчас придется разговаривать.

Он ведет меня не к машине, а напрямую к Гостинице, через улицы, перекрестки, проспект.

Скованно удерживая за локоть, будто я под конвоем.

Незнакомые прохожие бурно реагируют на наш вид. Его — окровавленный и мощный. Мой — избитый и хрупкий.

В Гостинице он приказывает Светлане провести нас в комнату для встреч, но тут я вырываюсь. Пока она готовится к инсульту, Кулак впервые за последние десять минут смотрит на меня.

Берет опять под локоть, и ведет по лестнице в свой номер.

На втором пролете понимаю, почему он хотел в комнату для встреч. А не в номер.

В комнате скрывается в ванной на некоторое время. Я на стуле сижу и слушаю как цифровые цикады разрывают его планшет перекликиванием, сообщение за сообщением.

Кулак даже майку не натягивает, когда в спальню возвращается.

Хочу спросить, не помочь ли с ранами на руках, но во рту царит забвенный паралич.

Что-то во мне надрывается — будто внутренности бутафорией оказались и сейчас с них шелестом фольгу срывают — когда он на корточки передо мной присаживается, с обнаженным торсом. О Боже. Это хуже всего. Я на грани слез.

— Когда это случилось, конкретно? — спрашивает он тихо.

— Ты… имеешь в виду… то? — выдавливаю и выдавливаю.

Молчит и смотрит долго. Злой и деловой.

— Да, — наконец уточняет.

— Вчера до обеда.

— Конкретная причина, почему ты не сказала и разыграла спектакль? Конкретная, без деталей.

Я вздыхаю, это длится минуту где-то. Процесс. Вбирания воздуха. Он за колено меня берет, не нежно и не успокаивающе. Просто в лапу цепляет, и нет больше коленка.

— Потому что… я больше всего на свете не хотела… чтобы ты узнал и разочаровался во мне.

Говорю правду, ибо физических сил на ложь нет.

— Это конкретная?

— Да, — шепотом отзываюсь.

— Ты покрываешь его? — очень ровным и очень злым тоном интересуется Вася.

Во все глаза в него смотрю.

— К-кого?

— Мразь эту. Загродского.

— Ч-что?

И от гнева у меня в глазах белым полотном комната покрывается. Я вскакиваю и бросаюсь к чему-то. К вешалке. Или к тумбе.

Я разворчиваюсь к нему, едва не раздирая себе лицо пальцами.

Он вскакивает, но я уворачиваюсь, а затем хватаю его мышечную плоть у плеча.

— Покрываю, — ору я так, что горло саднит мгновенно, — его?! Как! Как ты смеешь! Чем!

Кулак хочет за талию меня перенести куда-то, но эта песенка спета.

Все. Сейчас все будет кончено. Безысходность встречает меня плотной тишиной. Я слышу тишину. А потом я слышу звук, что ее пожирает. Звук что есть всхлип. Мой всхлип.

Я больше никогда не смогу вернуть это обратно. Он увидит, кто я есть. И, конечно, все будет кончено. Я не выживу в его презрении к себе. Это противоречит моему выживанию.

Останавливаю мышцы лица руками, чтобы хоть какую-то отсрочку получить. Слезы уже пролились, но это ведь только начало.

Я отшагиваю, и отшагиваю, и отшагиваю от него, а он прет. Комната заканчивается.

Отворачиваюсь к неровно прокрашенной стене, прячусь. Как ребенок.

— Он больше не тронет тебя. Вообще. Алиса, это первый и последний раз. Больше такого вообще в жизни не будет. Никогда. Я обещаю.

Прямо в спину мне говорит. Близко нависает, на волосы сверху дышит.

Я касаюсь одной ладонью стены.

— Где т-ты был, Вася? Ты… видел его?

Обнимает меня за талию, всей длиной руки притягивая на себя. Хорошо, что лица моего рассмотреть не сможет. Я срываюсь на плач, толчками и месивом всхлипов выдавливаюсь вся наружу.

— Сломал ему все, что поломалось. Если не найдут там на дороге, то так и сдохнет. А ты, давай, выкинь из головы. Я знаю, кто он. Не переживай. Живой власти у него нет и не будет уже. Он на востоке болтался годами, здесь — это значит сбитый летчик.

— У т-тебя будут неприятности!

Голова кружится, как от годового обезвоживания. Я не переживу, если Вася пострадает из-за этого. Это форменный ад, это все моя вина.

Жизнь мне нужно было жить по-другому. Еще в двадцать лет перевернуть все, а не зализывать раны, и сначала ждать, что случится чудо.

— У меня каждый день неприятности. Единственная неприятность, что меня парит — это то, что ты наделала. Ты меня с землей ж сравняла. Все вокруг знают, почему у тебя… почему на лице у тебя это, а Вася Кулак как тупая шавка.

Выворачиваюсь раньше, чем думаю. Сквозь сопли и поток слезы, взрываюсь еще большей истерикой:

— Никто! Никто не знал! Что ты несешь! Да я… Ни за что в жизни! Я никому не говорила сейчас!

Голову мою боком к своему лицу прислоняет, обхватывая ладонью не глядя. Мелкую дрожь пытается успокоить, а зря. Это не закончится. Точнее, я закончу это сама. Все это. Нас. От этого тоска такая беспросветная берет, что реву еще больше.

— Твою мать, Алиса, — выдыхает он, — скажи, что сделать, ты не смей так плакать. Почему, тебе больно, может, где?

Шерлок Холмс, хочу крикнуть сквозь рыдания. Больно где. Везде!

Хочу человеком без сердца жить. Смотрю на руки свои сквозь пелену, а они чужие. Диссоциация.

— Н-не могу остановиться! Отпусти меня, ну отпускай.

Он только крепче в себя сжимает, совсем свободного места не осталось.

— Не смей плакать, я прошу тебя, ну, — губами греет каждый клаптик лица и сдавленно произносит, — будь умницей, маленькая моя, и больше не плакать.

Если бы это было так просто. Отворачиваюсь, временная передышка накатывает: пустоту чувствую и усталость.

— Вот так, — шепчет он, — блядь, это же… не делай так. Я себя бояться начинаю, и это после сороковника. Почему Егору рассказала, а другим всем нет?

Смотрю в стену, и один раз провожу по его грудине рукой. Не глядя. Хочу почувствовать, возможно, в последний раз.

— Потому что я не говорила Егору, — отвечаю режущим, но механизированным голосом. — Он сам догадался. Меня замуж выдавали за Загродского в институте, и Егор знал его, как и все в этих кругах. Как и все догадывались, что он меня избивает. Мы даже не встречались. Он бил… меня за это. А теперь отпусти меня.

Я отталкиваюсь, но он мне в лицо свистом воздух забивает.

— Стоять, — сипло заряжает, и я голову вскидываю, будто это поможет вырваться, — стоять, Алиса, ты… Если есть еще хуевые новости, то по пунктам мне сейчас выложи. Сейчас же. Стоять!

— Вася, — плачу я, — отпусти меня.

Когда он разжимает руки, я уже набираюсь сил, чтобы до выхода добрести. Только в коридоре своего этажа понимаю, что он за мной пошел.

Мотаю головой. Не смотрю на него.

— Иди отдыхать. Я дальше… сама.

Взяв бутылку воды и легкую шаль, потом дошагиваю до участка Сергея Степановича. В избе горят светом окна. Это хорошо, ко сну с Ваней готовятся.

За сеткой первого участка есть поросли, что ведут к дальнему саду без построек. Роскошные фруктовые деревья у Сергея Степановича, с Ваней мы постоянно тут тусовались. Правда, пока через сетку пролезешь, год пройдет.

Выбираю приют из дров-порубленок поближе к границе с полем. Здесь меня никто не услышит.

Плачу часа три, наверно. Это нормально. Накопилось, да и физическую боль тяжело переношу. Делаю вид, что ничего, а на самом деле… коплю и коплю, потому что не хочу в злость вымещать. Злюкой быть не могу. Лучше плакать. К сожалению, многие подобного выбора не разделяют.

Это не мир терпил. Это мир тех, кто дает по морде и тех, кто может сдачу дать.

Не знаю, что завтра делать буду. Не хочу, чтобы отношения с Васей медленно умирали. Отношения! И того нет.

Это не страшно, что я Васю полюбила. Я почти всех люблю. Страшно, что в Кулака я влюбилась, бесповоротно и крышесносно. Такое в первый раз приключилось.

Что-то мне подсказывает, что и в последний.

Судя по шуршанию, под порубленками гадюки загнездились.

Эх, укусят меня если — ну это закономерность уже тогда. Ржу наедине с самой собой, одновременно с последними заходами слез.

Ох, теперь тащиться в отель обратно. Я даже фонарь не взяла. Классика.

Дохожу до порослей, и мои легкие разлетаются, повисая будто в воздухе растянутой паутиной.

У выхода с участка, тоже на дровах, Вася сидит-ждет. Ни черта не различаю, кроме его силуэта.

Чувствую себя невесомой, так медленно подхожу к нему.

Мрачнее некуда сидит. В майке, которую впопыхах натянул, потому что та явно не свежая. Локти грузно поставлены на колени.

— Ты… ты здесь сидишь? — таким слабым голосом спрашиваю, что первое время боюсь, он меня не расслышит.

— Пошли домой.

Поднимается степенно и ладонь мою грабастает. И прямо вот кулак вокруг нее собирает.

— Ты все… ты все слышал?

Новых слез не будет, потому что все вышло за пределы физических возможностей организма.

Как и моего фильтра, когда говорю.

Иначе бы не спрашивала: так беспомощно и так очевидно. Не показывала бы, что расстроена, как мою слабость обнаженной увидел.

— Пошли домой, — повторяет он настойчиво.

В отель именно что и бредем. Кулак даже пару раз камушки под ногами перебрасывает туда-сюда. Коммунальщики нас хором приветствуют. На одной из центральных улиц ночью асфальт планируют латать.

В номер меня свой ведет. Толку спорить?

— Есть хочешь? В туалет?

Мотаю головой, не скрывая недоумения.

Он усаживает меня на кровать, и я вздыхаю, отрешенно.

Кулак раздевает меня. До того, как он стянет с меня белье, я мямлю:

— Вася, ты очень злой на меня, понимаю, но я сейчас реально не в состоя…

— Я знаю, тебе тяжело сейчас, но не спорь. Не сегодня. Не вот сейчас. Не сопротивляйся. Я предупреждаю тебя. Смирно сидеть.

Я отвожу взгляд, и он стягивает с меня лифчик и трусы. Потом проводит по груди обеими руками. Оставляет только большие пальцы, которые соски медленно трогают. Это даже не ласка, он будто проверяет затвердеют ли они.

Но возбуждение сладостью тянется, по жилам даже до волос на голове теплым медом дотягивается.

Украдкой смотрю, а он заторможенно следит за собственными движениями. Как в трансе. Напоследок невесомо ребрами ладоней по выпуклостям проходится, и соски нежно ласкает.

Почему-то в этом всем нет ничего эротического.

Раздевается сам догола. Меня набок укладывает, и грабастает все тело в себя, как ковшом трактора.

— Вася, — шепчу через некоторое время, зная, что еще не спит, — извини меня. Я не хотела тебя обидеть.

Его рука трогает мякоть моего живота — не гладит, а мацает и жестко удерживает.

— Седня самый тяжкий день моей жизни, — бормочет Кулак, — ни хрена непонятно, а ты — моя от и до. От и до, понятно так? Вот это понятно. Вот так будет-то. Проблемы все ко мне. Я их решать буду. А ты не плакать. Потому что, клянусь… Все, забей.