Глава 32 АЛИСА

Эх, просыпаюсь с ясной головой в облезлой палате поселковой больницы, и на душе — сразу спокойно. В прошлые разы попытки очнуться оборачивались такой запутанностью, что сейчас даже обрывки с трудом в памяти воспроизводятся. Помню только, как меня дико рвало несколько раз.

Правда, вокруг десятки приборов, которые точно к привычному оборудованию Васильков не относятся.

Едва не вскрикиваю, заметив что моя ладонь напрочь коричневая. При близком рассмотрении оказывается чем-то безобидным вроде йодовой сетки.

Самочувствие определяю как нормальное, поэтому выползаю из кровати. Аппарат слева пищит и дергается. Пытаюсь рассмотреть его. И пока разворачиваюсь, в палату прибегают.

Ох е-мое.

Прямо взвод врачей, которые к Василькам отношения не имеют.

Точно Кулак нагнал.

Ну, со мной все в порядке, может как-то устроить, чтобы часть врачей осталась, как и оборудование? Больница в Васильках — самая крупная в округе пяти поселков. Не помешает.

Объяснения у медицинских специалистов невнятные получаются. Узнаю, что у меня аллергия на один из компонентов той отравляющей смеси. Что смесь, можем быть, на такой мощный эффект не рассчитана. И ожидаются точные результаты только через пару дней. Они отправили все на подтверждение в несколько лабораторных центров, включая и Данию.

Какая-то кустарно сделанная смесь, как я понимаю, поэтому и подробное исследование.

— Эм, можете позвать Василия Кулакова? И не знаете, где Ваня? Подросток четырнадцати лет. Он со мной тогда пострадал.

Огорчаюсь, узнав, что Вася в столице. А про Ваню они ничего не слышали.

Телефона моего у них нет, и сейчас придумают, что могут мне предоставить.

Странные они несколько. Или может моя башка еще не отошла.

— Мы уже позвонили вашей подруге, Мире Никоновне. Она координаты оставляли.

Сразу веселею. Хорошо знать, что кто-то додумался. Не дуюсь на Вася, конечно. Не ожидала, что он тут на полу поселится в ожидании, но мог бы хотя бы в Васильках тусоваться.

Кукую в палате, попивая манговый сок. Вкусно так, слов нет. Чувствую также, что похудела точно на несколько килограмм. Ликую! А то в последние недели с боровом, что сам хомячит тройными порциями, начала уплотняться. Он меня реально закармливал.

Первым обнаруживаю, что прошло не два-три дня, как мне казалось, а чертовых десять дней.

В шоке смотрю на дату бесплатной Васильковской газеты. Тут на тумбе куча собралась, видимо, каждый день свежую приносили. Вот это сервис.

В душе еще теплится надежда, что мой телефон спасли.

Так, нужно будет внимательно мои анализы изучить и диагноз посмотреть, потому что… больше недели прошло?!

А потом я газету разворачиваю.

И сердце мое, ставшее бумажным, разворачивается тоже. На сотни сотней тонких слоев, почти до невесомости, истончаясь до исчезновения. Нечему больше биться. Растворилось.

На передней странице черно-белая фотография торжественного открытия стройки спорткомплекса.

Мэр, Егор Лин, незнакомый мужчина и Василий Кулак.

Обманул, обманул, обманул, обманул, обманул, обманул, обманул.

В палату проскальзывает Мира Никоновна. И каким-то сверхъественным образом я поднимаю на нее глаза, а они без слез.

Пока здороваемся и улыбаемся, то да се по мелочи, смотрю иногда на газету.

Обманул, обманул, обманул, обманул, обманул, обманул, обманул.

Поклялся мне. И обманул. Даже не дождался моей выписки. Ну, в этом-то и дело. Что же может Алиса Чернышевская поделать, если в беспамятстве валяется.

Десять дней. Господи!

Почему так долго? Никогда не думала, что со мной такое приключится.

— Мира, скажите, пожалуйста, а где Ваня? У Сергей Степановича? Можно от вас позвонить? Извините, опять пристаю, но телефона нет.

Она продолжает улыбаться, но пересаживается по-другому, меняя позу на кровати. И соринки под ногами рассматривает.

— Не думаю, что у Сергея Степановича. А ты еще никому не звонила?

Мотаю головой, закусывая губу.

— Ну, он вполне может быть с Кулаковым. — Она медленно набирает воздух в легкие. — Особенно после того, как ему выдвинули обвинение.

— Как? — заикаюсь я. — За что ему обвинение выдвигать? Вася же в другом месте находился вообще.

Смотрю в газету, и хочу испепелить подлую фотографию. У мерзостей не должно быть портрета.

— Нет, — она качает головой, — обвинение выдвинули Ване.

Да у меня язык намертво примороженным к небу ощущается. Поэтому и не могу двигать им. Хочу вырвать его, как отравленную еду из желудка.

— Что? За что! Он же ребенок!

— Да, — печально говорит Мира. — Но ему четырнадцать. По закону это допустимо.

— Но за что?!

Мира опять отводит нежные голубо-зеленые глаза и поправляет светлые волосы в старомодной прическе.

— Я подробностей не знаю, Алиса. Ты… лучше с Кулаковым поговори. Я так поняла, вы решили пожениться?

Мне смешно на мгновение становится. Пожениться! На обманщике и подлом предателе!

Эх, наверно, для этого и разыгрывал комедию с женитьбой.

Какая-то часть осознает, как меня уносит не туда. Но пыльный, дымящийся комок боли царапает мне легкие. И круг за кругом, плевра рвется и кровит, рвется и кровит…

Хочу их выкашлять вместе с сердцем.

Обнаруживаю, что на руки мне падают слезы, потому что чувствую горячие капли.

— А что… что со спорткомплексом?

— Уже открыли, строительство полным ходом идет, — приободряется, будто радостную новость сообщает. — Он еще больше будет, скорее всего.

— А как же голосование громады? Если… если…

Не могу слово выговорить. Застряло. Хочу сказать «стадион».

— Не переживай, — кладет она свою ладонь на мою, — все прошло нормально. Проголосовали уже, хоть и быстро все случилось.

Но как… можно устроить голосование так скоро? Только если оно подставное. И купленное.

И Устав ведь лишь наполовину готов.

Меня, видимо, до сих не вырвало, только потому что нечем рвать.

Надо выпить больше сока фруктового.

Чтобы стало чем рвать.

Я пью, и на газету смотрю. Потом рот тыльной стороной ладони вытираю, и решительно откидываю простынь.

— Мира Никоновна, помогите мне одежду найти.

В номере подходящих вещей нет, а врач и медсестры тоже разводят руками. Мира Никоновна обещает сбегать к себе домой, что-то принести.

— А у вас в магазине ничего нет? Он же ближе. Считайте, по двойной цене будет, — старается улыбаться кто-то вместо меня.

— Он… закрыт сейчас, — осторожно произносит она.

Я смотрю на нее некоторое время.

— Но там же все равно внутри что-то есть. Но не хочу вас напрягать, извините.

— Алиса, — бросается взволнованная Мира ко мне, — ты что, как можно? Я просто… не хожу туда. Ты лучше сама выйдешь… и посмотришь, — еле слышно заключает женщина.

Даже не нахожу что спросить. Не инопланетный ли корабль приземлился в рощах Васильков?

Судя по ее тону, что-то посущественнее.

Она возвращается с пакетом разных вариантов. Не знаю, как ее отблагодарить. Даже трусы мне принесла нераспечатанные.

Сарафан несколько просторен и так как я без лифчика… Меньшее, о чем бы мне хотелось думать, но приходится, скрепя зубы. Не хочу, чтобы пялились на меня. Никто.

Мира Никоновна убегает. В голове кружится мысль: она не хочет показывать, что там я должна «посмотреть» в центре поселка.

Когда выхожу в коридор, только страх мгновенно вырвать останавливает мой крик.

Стенка к стенке, один через один, проход заполняют бойцы… при исполнении? Спецназ что ли?

Слава богу, ко мне по коридору приближается женщина. Тоже при исполнении, и упакованная в объемную черную форму, суровая прямо от кончиков ботинков до стянутых на затылке волос.

— Сопровождение три на один, я — старшая по смене, Юлия.

М, здравствуйте.

— Извините. — Улыбаюсь. Ух ты! Еще не разучилась. — А вы кто?

К Юлии присоединяются два увальня, и вся троица пнями застывает и молчит.

Понятно, их там специально разучивают разговаривать.

Двигаюсь дальше, значит, по коридору, а они за мной.

— Вы куда? — улыбаюсь снова.

Целую минуту выжидают, потом красивая и грозная Юлия сообщает:

— Соблюдайте ваш обыденный образ жизни.

Правда? Можно? Ну тогда пойду, расцарапаю морду вашему боссу. Как его там, Ладошкой звать кажется? Как-то раз почти не расцарапала, так что есть незаконченое дело.

Вздыхаю и призываю себе их игнорировать. Потом разберусь.

На свободу наконец вырываюсь. Больница недалеко от центра находится, но я все-таки пойду к Сергей Степановичу за Ваню узнать.

Сворачиваю к частному сектору и через первый десяток домов замечаю странную вещь. Везде на воротах или калитках нанесены отметины белой краской. Крестики кривые какие-то и круги.

В полном недоумении пытаюсь отыскать хоть один участок без знака, но пока без удачи.

Как-то тихо и безлюдно.

Когда заворачиваем на улицу, где одна женщина дорогу переходит, я испытываю облегчение. Но горожанка зашуганно мне кивает.

А в конце другой улицы маячит коренастая фигура Сергей Степановича. Вот удача! Едва не бегу.

— Ты посмотри, вертихвостка наконец-то отлежалась и решила что-то полезное сделать. А я за тобой иду, лентяйка!

Я едва не смеюсь. Родненький Сергей Степанович! Даже не представляет, как я рада видеть его недовольное, как сморщенное яблоко, лицо.

— Что… что это за отметины везде?

Разворачиваясь при помощи палки, он смеряет боевую троицу снисходительным взглядом.

— Эти от того прощелыги?

— Да, — сквозь зубы выдавливаю.

Переходим в следующий переулок и тут вообще головоломка какая-то — едва ли не полноценный блок-пост стоит. Посреди частного сектора. В Васильках! Что творится здесь?

Нельзя оставить город без присмотра и на неделю!

— Вредителя твоего так и не поймали, — бурчит Сергей Степанович.

Мне врачи объяснили вкратце ситуацию, и я даже заострять внимание не стала. Конечно, его не поймали. Только если весь город перекопать, то может есть шанс. И то, он мог выехать в окрестности и все. Да пешком дойти!

Просто региональный псих, а они все на таких, как я нацеливаются.

Меня интересует, как там возле лаборатории Ваня оказался и почему все так совпало. Вообще в голове все не складывается в единую картину. Наверно, потому что не знаю какое послание псих оставил на бумаге.

— Так что за крестики-иксики везде?

— Базилио своего спроси, — гневается он. — Раскомандовался ишь. Допрашивали всех сутками. Нам с тобой и Ваней тоже калитку попортили. И это он еще у меня когда-то сидел и бублики мои ел! А смородиновый чай! Бессовестный.

— Почему допрашивали и кого? Тут же… везде знаки эти.

— Так всех и допрашивали. По несколько раз.

— Сергей Степанович! Где Ваня? Я надеюсь, вы знаете что-то.

Он ускоряет шаг, и я едва не бросаюсь ему помогать. Нельзя так быстро ходить в пожилом возрасте.

— Не знаю, где негодник! — огрызается он. — Если узнаю, что прохлаждается там, уволю! Будет дрова только носить. Но адвоката мы найдем, лиса, я как раз сегодня звонил. Найдем лучшего. Чтобы твой Базилио еще локти кусал.

— Значит… значит, это правда? Против Вани выдвинуто обвинение?

Эта мысль еще не переварилась у меня в голове достаточно для переживания тотальной злости.

— Да, — коротко бросает старик, стараясь еще шаг увеличить.

Доходим до нашего дома, а там… Фонари гигантские напротив присобачены и направлены на нашу сторону улицы. И проволока намотана на забор, местами вовсе худо.

— Господи, а колючки зачем протянули?!

— А затем! Подготовиться надо.

Вообще ничего не понимаю. Это Сергей Степанович по забору пустил проволоку? Освещение точно дело рук беса.

В моей пристройке все по-старому. Стараюсь не смотреть на кипы бумаг Кулакова. Странно, что не забрал. Ничего, на обогрев зимой пойдут.

Через час топаю в центр, и начинаю осознавать о чем предупреждала Мира. Городок чудится вымершим. Люди появляются то тут, то там, но нормальная жизнь будто остановилась.

А в переулках, ручьями сбегающихся к проспекту и главной улице, кое-где земля подрыта да и асфальт сорван. Отмечаю, что только здания с подвальными помещениями так задеты.

Большинство магазинов закрыто, но вот, слава богу, фруктовая лавка работает.

Везде-везде пусто.

На парковке у Гостиницы, правда, аномальное количество автомобилей.

Захожу переговорить со Светланой, а она едва в обморок не падает.

— Матерь Божья, жива!

Ну, богов еще не рожала и не планирую.

— А почему я не должна быть живой?

— Мы подумали, — театрально прижимает она руку к груди, — мы же не знали… Такое здесь было!

Выясняю хоть немного фактической информации. Бес после моего обнаружения посадил город на комендантский час и устроил шмон, хм, всего поселка. Устроил контроль въезда и выезда. Обыскали все подвалы: те, что ключами не открыли, даже из-под земли проверить хотели.

И это в двадцать первом веке!

Вот что значит тотальная безнаказанность!

Светлана утверждает, что комендантский час сняли в день, когда строительство спорткомплекса началось. Дёргаюсь как от удара, услышав деталь.

Еще оказывается строительство ведут в ускоренном режиме, поэтому пять строительных компаний работают.

От последнего мне как-то уже все равно становится. Перегрев и перегруз. Пойду-ка я домой. Мне еще козленочка вызволять.

Возле избы предупреждаю свои Тени в трех ипостасях, что они свободны. Не на сегодня, а навеки вечные.

Они смотрят на меня. И молчат.

— В дом не пущу, — говорю и самой стыдно становится. Ну что, они тут стоять останутся?

— Пересменка через три часа, — поясняет Юлия.

Поздним вечером различаю дикий шум на улице. Откладываю в сторону записную книжку и украденный у Сергей Степановича телефон, и в окно смотрю.

Хозяин дома чем-то странным возле калитки занимается, а еще что-то сильно гремит.

— Негодяй! Негодяй!

Сумасшедшей мегавольтности фонари освещают, как Кулак через забор по проволоке пытается пролезть. Старик тыкает его палкой и довольно проворно передвигается, когда Вася новое место для прыжка выбирает.

От ярости я ногтями в ладони впиваюсь. Явился!

Без Вани может ко всем чертям катиться!

Единственное, что еще хочу знать — какое послание было написано в подвале, где меня отравили. Видимо, про открытие спорткомплекса, раз злой боров побежал открывать. Ах, как хорошо совпало!

— Беспредел, — горланит Сергей Степанович. — Алиса, в погреб!

Это немного перебор уже, но едва удерживаюсь от того, чтобы не заорать в окно пару проклятий в адрес лезущего и лезущего беса.

И как можно быть таким высокомерным, думать что и проволока тебе по зубам.

Или по торсу.

У меня есть дела. Иду обратно к блокноту: отсекать тех, кто мне точно с делом Вани не поможет. Нужны люди, что помогут разобраться какое именно дело на подростка завели. Веры Кулакову нет и не будет.

Оценив крики на улице, среди который теперь и бас предателя частит, баррикадируюсь в правой части комнаты, за кроватью. Ставлю стол и передвигаю тумбу с креслом так, чтобы и ко мне было тяжело подобраться.

Господин Схвачу-Тебя-За-Руку хоть с каким-то сопротивлением должен столкнуться в своей роскошной жизни.

Врывается в комнату весь взмокший и с царапинами на бицепсах. Ничего, к свадьбе заживет. Правда, не со мной. Пусть другую дуру доверчивую ищет.

— Ты! Ты! Чего из больницы ушла! Мне позвонить не надо? Ты ведь только очнулась. Собирай вещи! Если я еще час с этим усатым проведу, будешь похороны готовить его.

При звуке его голоса швы реальности расходятся, словно прорезь между прошлым и настоящем у меня прямо перед глазами возникла. Сколько раз я слышала эти властные низы, и даже сейчас… даже сейчас кругом идет голова.

Злюсь на свою глупость, и от мыслей до языка шкварчит огонь.

— Выметайся! Это наш с Сергей Степановичем участок и дом!

— Чего? — впадает он в искреннее изумление, и немедленное неистовство. Как факел из линолеума вспыхивает под два метра ввысь. — Тебе в больницу точно надо!

Смотрю на него будто не из тела своего. А из какой-то другой версии себя. Такой, что сейчас гневной дрожью блокнот в руках сминает, как салфетку.

— Где мой ребенок?

Дышать он начинает лихорадочно, кажется, вдохи выдохи опережают. У него из горла даже дикий хрип выскакивает: тот будто после пережитого внутри грудной клетки спасение ищет.

— Что, — сипло говорит он. На вопросительную интонацию его, видимо, не хватает.

— Случайно не в спорткомлексе, который ты без меня клялся не строить?

Стоял тогда в номере и смотрел на меня, как помешанный. А я поверила! Наообещал с три короба, а на самом деле выжидал…

А если и не выжидал, то забыл вообще, что я об этом подумаю. Что я почувствую! Что для меня важно!

Вася выпрямляется, и осматривает мебель между нами. Будто только ее заметил.

— Ты очнулась. Здоровая, наконец-то. Ты очнулась… и первое, о чем ты думаешь, это ебаный спорткомплекс?!

Вместе смехом у меня на губах взрываются всхлипы. Изумленным взглядом обвожу стол перед собой.

— Г-где ребенок мой?

— Какой твой ребенок, — наклоняет голову он. Как хищник.

— Ваня! Где он!

— С каких это пор оборвыш стал твоим ребенком, Алиса!

— С сегодняшних, — прикрикиваю на него. — Когда захотела. Ты… ты что в тюрьму его посадил, Вася?

Кулак отряхивает ручища свои, и явно приняв опрометчивое решение, начинает тумбу отодвигать. Я отскакиваю в самый дальний угол своего убежища.

— Не смей, не смей трогать мою защиту!

— От чего защиту? — бормочет он, уже и до кресла добирается.

— От тебя! — пытаюсь кричать я, но выходит как задавленное рыдание.

Вася медленно поднимает голову, и глазами мглистыми и покрасневшими имеет наглость смотреть на меня… растерянно.