Глава 2

Таксист попался молчаливый, и за это я была ему благодарна.

Он вёз меня по Демина, потом свернул куда-то, потом ещё раз, я не следила за маршрутом, глядя в окно на город, который продолжал жить своей совершенно бессовестной жизнью. Люди шли по тротуарам, останавливались у витрин, смеялись — один мужчина у перехода запрокинул голову и хохотал над чем-то в телефоне, широко и беззаботно. Светофоры переключались, голуби клевали что-то у бордюра. Город не знал и знать не хотел, что несколько минут назад у меня вынули из груди что-то, без чего невозможно дышать.

Я смотрела на всё это и ничего не видела. Только те двадцать секунд. Снова и снова, помимо воли, как заедающая пластинка: он подаётся вперёд, она не отстраняется, и в этом движении было что-то такое привычное, что у меня снова перехватило горло.

Привычное… значит, не первый раз.

Отель попался ближайший, который нашёл навигатор. Я не выбирала. Четыре звезды, стеклянный фасад, швейцар в форме распахнул дверь с профессиональной улыбкой, и холодный кондиционированный воздух ударил в лицо, заставив на секунду зажмуриться.

— Добрый день, бронь на вас оформлена? — осведомилась девушка на ресепшн.

— Нет. Просто номер. Любой.

— На сколько ночей?

Я не знала. Я вообще не знала ничего дальше следующей минуты.

— Одна. Пока одна.

Она что-то говорила про завтрак, про время выезда, протянула карточку-ключ и бумагу на подпись. Я расписалась, не читая, взяла ключ и пошла к лифту, волоча чемодан по мраморному полу. В зеркале лифта снова появилось то чужое лицо и я отвернулась.

Номер 214 оказался просторным, безликим и пахнущим казённым мылом и чужим чистым бельём. Белые простыни, белые стены, картина над кроватью с размытым пейзажем, который не значил ничего. Я поставила чемодан у стены, не открывая, и села на кровать.

Тишина навалилась сразу, плотная и живая, заполняя собой всё пространство номера. За окном был город, но отсюда, с четвёртого этажа, он казался далёким и ненастоящим, как декорация.

И вот тут что-то во мне сломалось окончательно… медленно и неотвратимо навалилось, как вода, заполняющая трюм. Я сидела на краю чужой кровати, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и думала о том, как он пил кофе. Всегда стоя, облокотившись на кухонный стол, левой рукой держа кружку, правой листая что-то в телефоне, и иногда поднимал голову, смотрел на меня и чуть щурился, как от солнца.

О том, как однажды, два года назад, я заболела в феврале, лежала с температурой, а он притащил из аптеки полпакета всего подряд, потому что не знал, что именно нужно, и сел на край кровати с таким виноватым видом, будто это он меня простудил. «Ты выбери, что пить, а я пока чай сделаю». И сделал, и сидел рядом, пока я засыпала.

О том, как смеялся, запрокидывая голову, до слёз, до икоты, когда что-то казалось ему по-настоящему смешным.

Всё это было настоящим… я была уверена, что всё это было настоящим.

Слёзы текли сами по себе, как будто где-то внутри открылся кран и закрыть его было невозможно. Я не всхлипывала, не рыдала — просто сидела и плакала молча, и слёзы капали на руки, на белое покрывало, и я смотрела на эти пятна и думала о том, что не знаю, как жить дальше с этой дырой внутри. Не завтра, не через год — просто вот прямо сейчас, следующий час… как его пережить.

Телефон завибрировал на покрывале рядом, я посмотрела на экран.

Костя.

Я смотрела на его имя, пока экран не погас. Потом снова зажёгся и снова его имя. Я не двигалась. Когда вибрация утихла в третий раз, пришло сообщение, и первые слова всплыли в уведомлении прежде, чем я успела отвернуться:

«Наташ, пожалуйста. Я понимаю, что ты сейчас...»

Я перевернула телефон экраном вниз, легла на кровать прямо так, в одежде, поджав колени к груди, и уставилась в окно. Он понимает. Он понимает, что я сейчас. Интересно — что? Что именно он понимает про то, каково это: лежать в чужом гостиничном номере с чемоданом у стены и не знать, куда деть руки?

За окном темнело. Я не вставала зажечь свет, и комната постепенно наполнялась сумерками, серыми и мягкими, как вата. Город за стеклом светился тысячами огней, жил, двигался, не останавливался ни на секунду, и в этом равнодушном кипении было что-то почти невыносимое.

Телефон молчал, потом завибрировал снова, коротко — сообщение. Я не переворачивала. Лежала и слушала, как где-то внизу проезжают машины, как за стеной смеётся чужой человек, как работает кондиционер. Этот звук был единственным, что заполняло тишину, и я цеплялась за него, потому что пока он был, можно было не думать. Совсем чуть-чуть. Ещё секунду.

Но мысли всё равно лезли, напоминали… о том, как мы выбирали этот диван. Ездили в три магазина, спорили о цвете, он хотел серый, я хотела синий, и в итоге взяли серо-синий, и оба сделали вид, что именно это и имели в виду с самого начала. Он смеялся тогда в машине, дорогой домой, держа руль одной рукой. Это было четыре года назад. На том диване сегодня утром он обнимал меня и говорил «каюсь, виноват» тёплым, нежным голосом, голосом человека, которому я верила абсолютно.

Абсолютно. Вот в чём был ужас.

Не то что я не замечала признаков, я не искала их, потому что у меня не было ни единой причины искать. Я была уверена. Той спокойной, глубокой уверенностью, которая не требует доказательств, которая просто есть, как воздух. И теперь эта уверенность лежала где-то на дне, разбитая, и я не понимала, что теперь считать настоящим? Те восемь лет, которые казались мне фундаментом, оказались чем-то другим. Чем? Я не знала. Не знала ничего.

Рассвет начал сочиться сквозь шторы незаметно, сначала еле-еле, серой полоской у самого края. Я всё ещё лежала на поверх покрывала, глядя в потолок, который из белого стал серым, потом снова белым, теперь уже от утреннего света.

Я не спала. Закрыть глаза было трудно — там, в темноте, сразу возникал он. Не с той девушкой в кафе. Просто он такой, каким я его знала. Со своей улыбкой, с лучиками у глаз, с тёплой рукой на моём плече. И это было больнее видео, намного больнее.

Телефон на тумбочке лежал экраном вниз и молчал, должно быть, он наконец сдался или решил дать мне время. Я не знала и не думала об этом. Лежала и слушала, как за окном просыпается город, как начинают ездить первые машины, как где-то закричала птица, и замолчала.