Глава 3

Телефон зазвонил, когда я всё еще сидела на краю кровати, баюкая в ладонях давно остывшую чашку кофе. Номер Аньки высветился на экране, и я ответила сразу, почти механически, не успев выстроить никакой защиты.

— Наташ, — она не тратила время на приветствия. — Костя звонил. Ты где?

— В отеле «Бентан». Номер двести четырнадцать.

— Еду.

Анька появилась через сорок минут. Я поднялась, повернула замок и, не дожидаясь, пока она войдет, вернулась к кровати. Подруга замерла на пороге, одним быстрым взглядом считывая всё: измятое покрывало, брошенный чемодан с торчащими краями вещей и не задавая вопросов, просто подошла и села рядом.

Мы сидели плечом к плечу точно так же, как когда-то в институте на последней парте, когда мир рушился и слов не хватало. Анька накрыла мою ладонь своей и просто держала её. В этой тишине было столько спокойного принятия, что я почувствовала, как ледяная корка внутри начинает медленно, почти болезненно оттаивать.

— Он позвонил тебе, — наконец произнесла я.

— Да. Сказал, что ты ушла, и он не знает где ты.

Я кивнула, глядя в окно, где июньский вечер медленно стекал по стеклу. Хотелось что-то объяснить, но слова ворочались внутри, тяжелые и неповоротливые, застревая где-то в горле.

— Я не могу сейчас рассказывать, — выговорила я, не оборачиваясь. — Пока просто не могу.

— И не надо, — Анька чуть сжала мою руку.

— Знаешь, что самое странное… — я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Я всё время думаю про какую-то ерунду. Не про видео, не про то, что он сделал. А про то, как он шнурки завязывал.

Анька чуть повернула голову, не перебивая.

— Всегда левый первым. Всегда, понимаешь — садится, левый, потом правый, никогда наоборот. Я это видела сотни раз и не думала никогда, просто знала. А сейчас сижу здесь и думаю про шнурки. — Что-то сдвинулось в горле, и я пережидала секунду, прежде чем продолжить. — Или вот был случай. Мы поехали в Питер, три года назад. Он перепутал отели, забронировал не тот, мы приехали ночью, и нас не было в базе, и он стоял на ресепшн с совершенно серьёзным лицом, минут двадцать убеждал администратора, что это ошибка системы. А потом мы вышли на улицу, и он вдруг расхохотался, запрокинув голову, до слёз, прямо на ступеньках. И я за ним. Стояли в час ночи у чужого отеля и смеялись как дураки.

Анька молчала. Я тоже замолчала, глядя в окно.

— Я скучаю по нему, — сказала я тихо, и это прозвучало дико даже для меня самой. — По тому, которого, может, и не существовало. Или существовал, но не весь… не знаю.

— Существовал, — сказала Анька и, помолчав, добавила: — Это не делает то, что он сделал, меньше, но существовал.

Я хотела возразить и не нашла чем. Просто держала эту мысль, осторожно, как что-то, что можно нечаянно уронить.

Спустя полчаса Анька встала. Без лишних слов подхватила мой чемодан и уже в дверях, задержавшись на секунду, негромко осведомилась:

— Ты ела сегодня вообще?

— Кофе, — призналась я, понимая, что это было целую вечность назад.

— Поехали, — скомандовала она тем самым тоном, который не оставлял мне шанса на возражения.

Анькина студия встретила меня знакомыми запахами — воском свечей и кошкой Муркой. Кошка явилась немедленно: инспектировала гостью, ткнулась холодным носом в мою щиколотку и деловито удалилась, не найдя во мне ничего достойного внимания. В этой квартире жизнь всегда была разлита повсюду — книги теснились на полках и подоконниках, плед на спинке кресла хранил следы чьего-то присутствия, а на столе застыл незаконченный рисунок, прижатый стаканом. Было тесно, немного хаотично и удивительно живо.

Пока Анька гремела чем-то на кухне, я опустилась на диван, подтянула колени к груди и смотрела прямо перед собой, стараясь ни о чем не думать, но запах настиг меня раньше, чем я успела закрыться.

Теплый, сливочный, невыносимо домашний он заполнил комнату, и что-то внутри меня болезненно сжалось… блины.

Перед глазами мгновенно всплыло наше воскресенье. Наша кухня, залитая светом в девять утра. Костя в старой футболке, с полотенцем, перекинутым через плечо, сосредоточенно замер над сковородкой. Мука у него всегда каким-то чудом оказывалась на рукаве, и он каждый раз искренне удивлялся — как? Первый блин у него неизменно выходил комом, и Костя смотрел на это недоразумение с таким расстройством, будто всё случилось впервые. «Это сковородка виновата», — заявлял он с совершенно серьезным видом. Я смеялась, и он, улыбнувшись, начинал заново.

— Наташ, тебе с мёдом или со сметаной? — донесся словно сквозь вату голос Аньки.

Я дождалась, пока горло хоть немного отпустит, и только тогда смогла выговорить:

— Со сметаной.

Телефон завибрировал на столике, дребезжа по дереву. Я покосилась на экран — Костя. Снова, уже который раз за день. Под пропущенными вызовами висели уведомления: сообщения падали одно за другим, наслаиваясь друг на друга. Анька вышла из кухни с тарелкой, мельком глянула на телефон, потом на моё лицо. Она не сказала ни слова, не спросила «это он?». Просто молча поставила блины передо мной и ушла обратно за чаем.

Я взяла телефон. Открыла переписку, намеренно не вчитываясь в то, что он там расписывал — знала, что если прочту хоть слово, меня снова затянет в тот ледяной водоворот. Я напечатала три слова и отправила их, не давая себе времени передумать:

«Я у Ани».

Отложила телефон экраном вниз и взяла тарелку.

Блинчики постепенно стыли. Чай в кружках заварили новый, но и он успел остыть наполовину, подернувшись тонкой пленкой. Анька говорила и говорила — про работу, про чудаковатого соседа с четвертого этажа, про Мурку, которая третью неделю вела войну с собственным отражением в зеркале. Она рассказывала всё это в лицах, с деталями, заполняя комнату своим неистребимым шумом, без которого она просто не умела существовать. Я слушала и почти не слышала слов, просто держалась за звук её голоса, как держатся за что-то теплое в кромешной темноте.

За окном совсем стемнело. Анька убрала посуду, постелила на диване, и мы легли рядом, как в студенчестве, когда я оставалась у неё ночевать после чьих-нибудь вечеринок. Мурка устроилась где-то в ногах, негромко урча. С улицы долетали редкие машины, чей-то смех, потом тишина.

— Ань, — сказала я в темноту.

— М?

— Я не знаю, что теперь.

Она помолчала совсем немного, секунды три или четыре.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Ничего. Пока просто ничего.