Глава 16

Кабинет Ольги Витальевны пах, как пахнут все гинекологические кабинеты мира: чем-то одновременно стерильным и едва уловимо больничным, с легкой примесью кофе из соседнего ординаторского. Я сидела на стуле напротив стола, сжимая в руках бумажный стаканчик с водой, который мне вручила медсестра на входе, и смотрела, как врач листает папку с моими анализами — неторопливо, основательно, как человек, привыкший иметь дело с чужими тревогами по нескольку раз на дню.

За окном нежился в мартовском солнце внутренний больничный двор: низкое старое здание из красного кирпича, голая липа, лавочка, на которой курил санитар в синем халате. Там, за стеклом, шла какая-то своя тихая жизнь, в которой от меня ничего не требовалось, и я цеплялась взглядом за санитара, за его сигарету, за то, как он щурится от яркого света — просто чтобы не смотреть на папку в руках Ольги Витальевны.

— Наталья Владимировна, — произнесла она наконец, отложив бумаги и сняв очки. — Всё в порядке.

Я моргнула.

— В смысле, — уточнила она, придвинув ко мне распечатанный бланк, — у вас нет никаких препятствий для беременности. Гормональный фон в норме, трубы проходимы, эндометрий здоровый, овуляция есть. Абсолютно здоровая женщина.

Слова доходили до меня с запозданием, будто через плотную воду. Я смотрела на бланк, на ровные строчки с цифрами, на печать в углу, и цифры не складывались ни во что понятное. Где-то в коридоре хлопнула дверь, женский голос что-то коротко спросил, другой ответил, и это было единственное, что сейчас казалось настоящим.

— Вы уверены? — выдавила я.

Ольга Витальевна чуть улыбнулась, как улыбаются врачи, услышавшие этот вопрос в тысячный раз.

— Уверена. Я смотрела вас очень внимательно, Наталья Владимировна, учитывая вашу историю. Пять лет попыток без результата — это серьёзная цифра, я понимаю. Но по вам — никаких причин нет.

Я молчала, разглядывая свои руки на коленях. Пальцы были белыми, с коротко остриженными ногтями — рабочие руки иллюстратора, ничем не примечательные. Пять лет эти руки держали тесты, на которых проступала одна полоска. Пять лет я выходила из ванной с этими тестами в руках и говорила Косте «опять», и он обнимал меня и говорил «значит, в следующий раз», и мы обнимались в коридоре, и он гладил меня по спине, и я всхлипывала ему в плечо, виновато и коротко.

— У мужа, — произнесла я, не поднимая глаз, — у мужа есть ребёнок. От другой женщины. Мальчику восемь лет.

Ольга Витальевна помолчала, разглядывая меня поверх очков, которые она успела снова надеть, без удивления, без того профессионального сочувствия, которое я ненавидела больше всего.

— Вот как, — обронила она негромко.

— Получается, это я, — продолжила я, и горло сдавило. — Получается, всё это время…

Она подняла руку, останавливая меня, мягким, но совершенно определённым жестом.

— Наталья Владимировна. Давайте без поспешных выводов. Знаете, за двадцать с лишним лет практики я разного насмотрелась. Бывает так, что годами семья живёт в убеждении, которое ни разу никто не проверил. Удобное убеждение, без обид никому. — Она постучала пальцем по бланку с моими анализами. — Бесплодие в паре — это всегда работа двоих. Проверяются оба, это протокол. И если у вас с вашей стороны — вот такая картина, идеальная, а за пять лет ничего, то логично было бы и второй стороне сдать хотя бы базовый анализ. Спермограмму. Это делается за час.

Я подняла взгляд.

— Костя сдавал, — пробормотала я. — В самом начале, когда мы только начали обследоваться. Сказал, что всё нормально.

— Документы сохранились?

Я попыталась вспомнить. В голове всплыла наша прихожая, тумбочка с ключами, папка с медицинскими бумагами, которую я всегда вела сама, потому что Костя терял такие вещи. Все мои анализы лежали там, подшитые по годам. Костиных бумаг в папке не было ни одной. «Потерял, Таш, прости, ну ты же знаешь меня». И я не настояла — зачем, он же сказал, что всё в порядке, голос у него был спокойный, ни тени колебания.

— Нет, — выговорила я. — Не сохранились.

Ольга Витальевна кивнула, будто именно этого и ожидала. Не осуждающе, просто приняв к сведению ещё один факт.

— Ну вот видите, — произнесла она, будто размышляя вслух. — Я ничего не утверждаю, Наталья Владимировна. Я просто говорю, что с вашей стороны всё в порядке. А дальше — вопрос не ко мне.

Я сидела, сжимая бумажный стаканчик, и чувствовала, как вода в нём подрагивает от того, как мелко дрожат руки. Не от слёз — их не было, ни одной. Что-то другое, ровное и глубокое, шло волной изнутри… какая-то вязкая тишина, похожая на ту, что стоит в комнате после очень громкого звука.

— Спасибо, — выдавила я, поднимаясь.

— Берегите себя, — негромко бросила она мне вслед. — И без самоедства, пожалуйста. Вы здоровый человек. Это хорошая новость, даже если сейчас не кажется.

На улице ударил в лицо холодный мартовский воздух, пахнувший мокрым камнем и немного морем — всегда немного морем, где бы ты ни шёл в этом городе. Я постояла на ступенях больницы, застёгивая пальто, потом, не зная толком, зачем и куда, свернула к каналу, просто чтобы идти.

Брусчатка под ногами блестела от утреннего дождя, прошедшего, пока я сидела в кабинете. Липы стояли голые, чёрные, с набухшими почками, которые не спешили раскрываться. Навстречу прошла женщина с коляской, малыш в ней спал, откинув голову набок, в красной шапке с помпоном, и я отвела взгляд раньше, чем успела додумать какую-нибудь мысль.

«Бывает так, что годами семья живёт в убеждении».

Я повторяла эту фразу про себя, примеряя её со всех сторон. Пять лет. Пять лет разговоров с другими врачами, пять лет анализов, процедур, специальных витаминов. Пять лет моих тестов, моих графиков, моего отслеживания дней. Пять лет, в которых проблема была негласно, без лишних слов, отнесена в мою сторону — потому что он ведь сдавал. Потому что у него-то всё хорошо.

И Артём. Мальчик, чью фотографию я в глаза не видела, но которого Костя сидел на моей кухне, теребя в руках кружку, и описывал: «Он копия меня, Таш. Вот прямо очень». Говорил это тихо, почти благоговейно, будто сам не верил своему счастью. Живое доказательство его «полноценности», которое он предъявил мне уже как факт — не как вопрос, а как решение.

Я дошла до скамейки у канала и села. Вода была тёмной, тронутой рябью от ветра; одинокая чайка качалась на ней, нахохлившись, будто тоже размышляла о чём-то своём. Достала телефон, открыла список контактов, пальцем прокрутила до буквы «К».

Константин. Просто «Константин», без сердечка, без приписки, — я убрала все эти глупости ещё в Калининграде, в первую неделю, когда делала вид, что вот так, через контакт в телефоне, можно что-то в себе перенастроить.

Палец завис над экраном.

Спросить прямо сейчас. Позвонить, дождаться его знакомого «Наташ», и ровным голосом осведомиться: «Ты когда-нибудь сдавал спермограмму? Честно». И услышать паузу, в которой будет всё. Я успела прожить этот разговор в голове за три секунды — от первого гудка до его пробормотанного «ну, Таш, понимаешь» — и поняла, что звонить не буду.

Не сегодня. Может быть, вообще никогда.

Пусть он думает, что я не знаю. Пусть продолжает жить в своей удобной версии — в той, где он благородный отец, помогающий больному сыну, а я просто не смогла его удержать. Мне эта версия больше не нужна, она валяется у моих ног, как сброшенное пальто, и я впервые за пять лет чувствую, как холодно от неё освобождаться.

Убрав телефон, я смотрела на воду.

Санитар из больничного двора, наверное, докурил и вернулся к работе. Женщина с коляской скрылась за поворотом. Город продолжал вести свою бессовестную мартовскую жизнь — с трамваями, с кофейнями, с людьми, спешащими по делам, у которых не было сегодня ни одного разговора с врачом, после которого по-новому приходится перекладывать пять лет собственной биографии.

Я сидела на холодной скамейке и думала о том, как долго я носила в себе эту невысказанную вину. Как она пряталась в мелочах — в том, как я отводила взгляд от чужих беременных животов на улице, как замолкала в компании, когда заходил разговор о детях, как однажды, года три назад, заплакала на дне рождения Анькиной племянницы и соврала, что аллергия на цветы. Вина жила во мне прочно, она давно стала частью меня, и сейчас, когда Ольга Витальевна аккуратно вынула её из меня пинцетом и положила на стол под лампой, я смотрела на эту вину и не узнавала.

— Вот же дрянь, — произнесла я вслух, ни к кому, просто в мартовский воздух, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

Чайка на воде повернула голову и посмотрела на меня одним круглым глазом, потом отвернулась, явно не найдя во мне ничего достойного внимания.

Встала. Постояла ещё секунду, глядя на канал, и пошла в сторону дома, шагом человека, у которого впереди ещё целый день и которому впервые за долгое время не нужно торопиться ни к какому выводу.

По дороге я зашла в кофейню к Светлане. Она подняла взгляд от телефона, потянулась было за моей обычной кружкой с трещинкой, и вдруг я сказала:

— Сегодня без молока. И с сахаром.

Светлана приподняла бровь, но ничего не произнесла — просто кивнула и отвернулась к кофемашине. Крохотная перемена, ерунда, но мне почему-то было важно её сделать — хоть что-нибудь, первое попавшееся.

Кофе оказался сладким до неловкости. Я пила его маленькими глотками, стоя у высокого столика у окна, и смотрела на улицу, где между тучами вдруг проглянуло солнце узкой полосой, осветившей черепицу на доме напротив, и так же быстро погасло.