Глава 18

На следующее утро Андрей написал в половине одиннадцатого, когда я уже допивала вторую чашку кофе на кухне, сидя перед планшетом и пытаясь заставить вчерашнего лисёнка стать похожим на лисёнка, а не на мягкую игрушку.

«Я на объекте в центре, Советская, четыре. Если хочешь, приходи. У нас сегодня вскрывают фальшпотолок восемнадцатого века, это стоит увидеть. Час, максимум».

Я перечитала сообщение, отложила стилус и подошла к окну. Мартовское утро было обманчиво ясным, с высоким, по-весеннему разведённым небом, в котором солнце уже обещало что-то, хотя ветер внизу, по улицам, тянул ещё как следует зимний.

«Забегу», — отправила я в ответ.

Дом на Советской оказался тем самым особняком с облупившимся фасадом, мимо которого Андрей однажды вёл меня летом и говорил, что они берут его в работу. За полгода особняк успел обрасти строительными лесами, зелёной сеткой, неаккуратной вывеской «Реставрация ведётся, просим прощения», приклеенной, видимо, не самим Андреем.

Внутри пахло старой пылью, известью, сырым деревом и ещё чем-то, что я не опознала, — этот сложный запах старого здания, вскрытого до костей.

Андрей стоял у лесов в рабочей куртке, в каске, сдвинутой на затылок, и разговаривал с двумя мужчинами — один, немолодой в телогрейке, что-то ему показывал пальцем наверх, в потолок, второй молчал и кивал. Увидев меня, Андрей коротко кивнул, что-то им негромко бросил и подошёл.

— Привет, — произнёс он. — Проходи сюда. Здесь не так пыльно, но всё равно аккуратнее, там под ногами провод.

Он протянул мне вторую каску, которую я надела с ощущением лёгкой нелепости, и повёл через зал, где на полу валялись куски штукатурки, обломки реек, какие-то рулоны, и остановились мы в дальнем углу, откуда хорошо было видно потолок.

Фальшпотолок частично уже сняли, и из-под его грязно-белой плоскости теперь проступал настоящий, старый, с кессонами, остатками росписи, тёмным деревом, тронутым временем и, видимо, гарью от какого-то давнего пожара. Я задрала голову и долго смотрела.

— Красиво, — выговорила я наконец.

— Будет красиво, — поправил он. — Сейчас пока пыль и страх Божий. Но вот здесь, — он показал пальцем, — видишь, охра проступает? И дальше зелёный. Это восемнадцатый век, конец. Местная школа.

Я кивнула, хотя думала не про охру и не про восемнадцатый век. Пока Андрей рассказывал об истории города, во мне эхом отзывались слова врача и тени подозрений, от которых не получалось отмахнуться. Навязчивые мысли о Косте не отпускали. Сказать ему? Потребовать, чтобы он, наконец, перестал прятаться за удобными оправданиями и сдал этот чёртов анализ? Или так и промолчать, продолжая жить с тем, что, может быть, знаю наверняка, а может только хочу верить, что знаю.

— Ты не здесь, — произнёс Андрей вполголоса, всё так же изучая своды.

— Я здесь.

— Наташ, — он отступил на шаг и, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было столько непривычного сожаления, что я невольно замерла. — Тебя здесь нет. Я показываю тебе потолок, а ты не задержала на нём взгляд дольше трёх секунд.

Я отвела глаза, разглядывая обломки штукатурки у своих ботинок.

— Я слушаю тебя, — буркнула я.

— Ты не слушаешь, — его голос оставался спокойным, почти будничным. — Ты где-то в другом месте, и я даже не уверен, что мне туда можно.

Я промолчала. Где-то на лесах один из рабочих заревел басом, требуя ключ на тринадцать. Этот резкий, шершавый звук показался мне сейчас самым нормальным и честным в этом гулком зале.

— Пойдём, — предложил Андрей, так и не дождавшись ответа. — Здесь холодно стоять без движения. У ребят в пристройке есть чай.

Мы прошли в маленькую подсобку. Облезлый стол, пара табуреток, чайник на перевёрнутом ведре — всё здесь дышало временным бытом. Андрей достал из сумки термос и налил мне горячего чая, густо пахнущего мятой. Я обхватила ладонями металлическую крышку, впитывая тепло.

Он сел напротив, снял каску и устало провел рукой по волосам.

— Наташ, — произнёс он, не глядя на меня. — Я скажу одну вещь, только не обижайся сразу, ладно?

— Ладно.

— Я не могу быть твоим обезболивающим вечно.

Я подняла взгляд.

— Ты сейчас о чём?

— О том, что ты уже полторы недели ходишь туда-сюда между мной и им, — произнёс Андрей спокойно, без укора. — Я вижу, что тебе больно. Я не претендую на его место и не прошу забыть всё за день. Но и быть стеной, на которую ты опираешься только тогда, когда совсем не стоится, я не могу. Не получится у меня.

Я опешила.

— Я на тебя не опираюсь.

— Опираешься, — мягко оборвал он. — Чуть-чуть, очень аккуратно, но да. Вчера ты не ответила на сообщение, и позавчера тоже. Сегодня ты здесь, потому что я написал первым. Ты всё делаешь через меня, Наташ, как бы в ответ на меня. Сейчас я для тебя — просто удобный угол, в который можно забиться, чтобы спрятаться от него.

Я поставила кружку на стол. Руки мелко дрожали, и я поспешно сжала их в замок, пряча под столешницу.

— Ты сейчас несправедлив, — натянуто ответила я.

— Может быть, — он согласился на удивление легко. — Я в этом не специалист. Я просто говорю, как это видится с моей стороны. И я очень не хочу стать тем, кому ты позже скажешь: «Ты был замечательным, но это была не любовь, а просто мягкий выход».

Я смотрела на него и чувствовала, как в горле поднимается что-то сухое и злое. Это было совсем не на Андрея — это слова врача, это эхо Кости с его «он копия меня, Таш», всё это перемешалось внутри и теперь рвалось наружу. Андрей просто первым попал под удар.

— Ты меня не знаешь, — выдавила я, борясь с подступающим комком.

— Верно, — спокойно кивнул он. — Не знаю. Я знаю тебя полгода, и обстоятельства были не самыми благополучными. Может, я ошибаюсь в каждом своём предположении. Но я не хочу гадать, Наташ. Я хочу, чтобы ты говорила сама.

— Я… — я запнулась, не находя слов.

В пристройке было зябко, пахло пылью и старым деревом, из открытой двери тянуло сквозняком. Где-то в зале с грохотом упало что-то тяжёлое; рабочие перекрикивались, и этот будничный шум вдруг помог мне заземлиться. Я посмотрела на свои руки, на каску, сдвинутую на край стола, на Андрея, который сидел напротив и просто ждал. Злиться на него было невозможно — он был прав.

— Я была у врача и узнала... — я замолчала, осознав, как трудно произнести это вслух. Глубоко вздохнула и заставила себя продолжить: — Про Костю. Про его сына. И я с этим сейчас вообще не справляюсь, Андрей. Я, наверное, стараюсь выглядеть сильной, но на самом деле нет.

Он молчал, слушая внимательно и серьёзно.

— И я поняла вот что, — я продолжала смотреть на стол, боясь поднять глаза. — Что я к тебе прихожу, как приходят к хорошему врачу. Не потому, что я тебя не вижу как человека, — я быстро вскинула на него взгляд, — а потому что я сама пока не вполне человек. Я полуфабрикат, Андрей. Я ещё не готова.

Он выдержал мой взгляд, и в его лице что-то смягчилось.

— Вот, — негромко обронил он. — Это я и хотел услышать. Спасибо.

— За что?

— За честность. За то, что ты сейчас это сказала, а не стала доказывать, что я всё выдумал.

Я снова опустила глаза в кружку.

— Я не знаю, что мне дальше делать, — пробормотала я. — Думала, всё самое страшное позади, а оказалось, что оно только начинается.

— Что ты узнала?

Я рассказала. Коротко без лишнего надрыва, стараясь держаться фактов: врач, спермограмма, которой никогда не было, был ли сделан ДНК-тест. Говорила ровным, почти чужим голосом, а Андрей слушал, не перебивая, не выражая ни жалости, ни возмущения — просто слушал, время от времени прихлебывая чай.

Когда я замолчала, он ещё долго смотрел в окно на груду строительного мусора и одинокую голубую бочку во дворе.

— Наташ, — произнёс он наконец, будто размышляя вслух. — Я тебе ничего мудрого сейчас не скажу. Я не умею подбирать правильные слова. Скажу только одно: ты ему ничего не должна. Ни звонка, ни объяснений. Хочешь, чтобы он узнал, — скажи. Не хочешь — не говори. И то и другое будет нормально. Ты не обязана его понимать.

Он сказал это так просто, без пафоса и попытки поучать, что эти слова легли в меня тихо и основательно, будто кто-то положил тёплую ладонь на затылок. Весь внутренний холод вдруг начал отступать.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не за что, — буркнул он, чуть смущённо отводя взгляд. — Допивай чай. А потом я тебя всё-таки доведу до этого потолка и заставлю посмотреть на зелёный. Мне его три месяца открывать, я заслужил твоего внимания к нему.

Я улыбнулась — впервые за всё это долгое, тяжёлое утро.

— Доведёшь, — согласилась я тихо.

Мы посидели ещё какое-то время молча. В дверь заглянул один из рабочих, покосился на нас, понимающе хмыкнул и так же бесшумно исчез. Из зала доносился глухой стук молотка, женский голос за стеной отдавал команды по телефону, а где-то совсем далеко взвыла и тут же стихла болгарка. Эти звуки больше не раздражали — они казались просто фоном к нашему затянувшемуся чаепитию.

Андрей допил чай, встал и неспешно завинтил термос.

— Пошли, — скомандовал он, протягивая мне каску. — Покажу охру.

Я поднялась, поправляя ремешок каски на подбородке. Мы вернулись в зал, где под самыми сводами дожидался своего часа старый, израненный временем потолок. Если присмотреться по-настоящему внимательно, сквозь пыль и наслоения действительно проступала охра, а рядом тот самый глубокий зелёный.

Я стояла, задрав голову, и заставляла себя смотреть — не сквозь роспись в свои мысли, а на неё. На тонкую сетку трещин, на выцветшие узоры, на то, как мастер двести с лишним лет назад вывел один лепесток чуть неровно и, должно быть, в ту самую секунду досадливо выругался.

Андрей стоял рядом и молчал. Он больше ничего не объяснял и не требовал восторгов. И я почувствовала, как внутри что-то подалось. Словно лопнула одна-единственная натянутая нить незаметно для окружающих, но этого хватило, чтобы в груди, наконец, появилось место для глубокого вдоха.