Глава 20

Костя позвонил, чтобы встретиться, и я согласилась, нам стоило всё же поговорить. Мы договорились на набережной, у Рыбного мостика, в половине двенадцатого, и когда я подходила, он уже стоял там, засунув руки в карманы куртки, глядя на воду.

Похудел ещё немного — это было заметно в скулах, в том, как куртка чуть свободнее сидит на плечах. Я подошла, он обернулся, и мы постояли секунду молча, как стоят люди, которые уже всё сказали, но у которых ещё осталось одно дело.

— Я уезжаю, — произнёс он. — Послезавтра. Хотел сказать лично.

Я кивнула.

— Работа? — осведомилась я.

— Работа, квартира, — он чуть пожал плечом. — Здесь мне делать нечего. Наверное.

Последнее слово он добавил тихо, почти себе под нос, и я сделала вид, что не услышала. Мы пошли вдоль перил, медленно, потому что стоять на месте было труднее.

Апрельское утро выдалось ясным, жёстким. Ветер нёс с Преголи острый рыбный запах, чайки орали над баржей, а по мостику прошагала группа школьников с усталым учителем в хвосте. Я смотрела, как они исчезают за поворотом, и собиралась с духом.

— Костя, — сказала я наконец. — Я была у врача.

Он покосился на меня, но промолчал.

— Гинеколог. Хорошая, внимательная. Смотрела меня долго, с учётом всей нашей истории. — Я остановилась, облокотившись на перила. — Сказала, что я здорова. Что препятствий нет, что я могу стать матерью.

Костя остановился рядом. Лицо у него было закрытым, только пальцы в кармане куртки, кажется, сжались — я видела, как чуть изменился контур ткани.

— Наташ, — начал он.

— Подожди. — Я говорила спокойно, без надрыва, переведя взгляд на воду. — Я прошу тебя об одном. Если ты так и не сдавал спермограмму, пожалуйста, сдай. Не для меня уже. Просто для себя. Для Артёма. Чтобы знать.

Молчание затянулось. Где-то за спиной хлопнула дверь кофейни, вкусно пахнуло сдобой, и этот будничный запах казался странно неуместным в этом разговоре.

— Я сдавал, — выговорил Костя. В голосе было что-то твёрдое, почти обиженное. — Ты же знаешь. В самом начале, когда мы только начали обследоваться.

Я обернулась к нему. Посмотрела внимательно, долго — на эти знакомые лучики у глаз, на упрямую складку у рта.

— Как хочешь, — сказала я тихо. — Может, так даже легче. Не знать и верить.

Он дёрнулся, будто я его ударила. Желваки быстро прошли по скулам, и взгляд стал злыми закрытым.

— Что ты имеешь в виду? — процедил он.

— Ничего. Всё нормально, Кость.

— Нет, ты договори, — он шагнул чуть ближе. — Что значит «легче не знать»? Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю. — Я выпрямилась, убрала руки с перил. — Я говорю, что если тебе удобнее так, это твоё право.

Секунду он смотрел на меня, потом резко развернулся и быстро пошёл прочь, не оглядываясь, ссутулившись в своей новой куртке, которую я не выбирала. Шаги его стихли за поворотом, и я осталась стоять у перил одна.

Чайка опустилась на перила в двух метрах от меня, повертела головой и улетела. Баржа внизу мерно покачивалась. Школьники давно ушли.

Я вдохнула полной грудью, неожиданно для себя вдруг коротко рассмеялась, направившись противоположную сторону. К полудню потеплело так, что куртка стала лишней. Я стянула её на ходу, перекинула через руку и зашагала быстрее без маршрута, просто вперёд. Спустилась на берег, нашла место, где поменьше народу, и плюхнулась прямо на гальку.

Галька была влажной, холодной, чуть скользкой. Я зарылась пальцами в серые камни, нашарила плоский, покрутила в руке и бросила в воду. Он прыгнул три раза и ушёл. Я взяла другой, бросила, потом ещё один крупнее, тот просто булькнул и исчез.

Это было бессмысленно и хорошо. Я швыряла камни, и каждый уходил на дно, унося с собой что-то, чему я не давала названий, просто отпускала с каждым броском, и море принимало это без вопросов, равнодушно и ёмко.

Мяч прилетел неожиданно, он ударился о гальку рядом, отскочил и ткнулся мне в ногу, как виноватая собака.

Я подняла голову. На волейбольной площадке метрах в тридцати ввысь стояло пятеро — загорелые, запыхавшиеся, в разношёрстных футболках. Один, высокий, с забранными в хвост волосами, сложил руки рупором:

— Эй! Не вернёшь?

Я взяла мяч, поднялась и понесла.

— Нас шестеро теперь, делимся поровну, — объявил хвостатый, забирая мяч. — Играешь?

— Я никогда не играла в волейбол, — честно предупредила я.

— Ничего страшного, — ухмыльнулся он. — Сейчас научим.

Звали его Димой. Его товарищи — Руслан, Артур, Женя и Паша — отнеслись к моему появлению деловито: Руслан показал, как держать руки при подаче, Артур немедленно пробормотал что-то про «технику не надо, главное — азарт», а Паша, невысокий, с рыжеватой щетиной, просто показал большой палец и занял позицию.

Первый мяч я умудрилась случайно отбить локтем, но он перелетел через сетку, и Дима заорал «да!», воздев руки, будто мы выиграли чемпионат.

— Везение! — крикнул Женя с той стороны.

— Талант! — возразил Дима.

Я засмеялась.

Получасом позже я уже не смеялась — я хохотала. Мяч летел не туда, куда надо, раза три я успела смазать по нему так, что он улетал за пределы площадки, Руслан великодушно не считал это ошибкой, а Артур каждый раз разводил руками и говорил что-то про «уникальный стиль». Солёный ветер трепал волосы, галька скрипела под кроссовками, и я ловила себя на том, что уже не помню, зачем вообще сюда пришла.

После игры мы сидели на парапете — все шестеро, в ряд, дыша и глядя на воду. Паша достал из сумки термос и протянул по кругу, не спрашивая; чай оказался крепким и сладким, и это было именно то, что нужно.

— Ты местная? — осведомился Артур.

— Полгода, — сказала я.

— Это уже местная, — постановил он.

Выяснилось, что они приехали на выходные из Калининграда все вместе, компанией, снимают домик в Балтийске, сегодня вечером собираются смотреть матч в баре у набережной. Руслан описывал это с таким энтузиазмом, будто речь шла о церемонии вручения «Оскара», и я, не успев ничего взвесить, услышала собственный голос:

— А можно с вами?

Бар назывался как-то по-немецки, с умляутами, внутри было тесно, шумно и пахло пивом и жареными колбасками. На большом экране шёл матч, и когда мы все ввалились, там уже было людно. Руслан немедленно застрял у стойки, Дима потащил нас к столику у самого экрана, Паша исчез в толпе и вернулся с тарелкой чипсов.

Я никогда особенно не смотрела футбол. В смысле — совсем не смотрела. Но что-то в этой атмосфере, в гуле голосов, в том, как весь зал разом охал на неудачном ударе, задело что-то простое и громкое внутри. Уже через двадцать минут я орала вместе с Артуром, когда наши упустили верный гол, и Женя рядом тряс меня за плечо с воплем «ты видела, ты видела это!», и я видела, и это было ужасно и прекрасно.

К концу матча мы с Женей и его девушкой Катей, которая к нам присоединилась, успели обсудить судейство, тактику и один спорный момент на 78-й минуте с такой серьёзностью, будто от нашего мнения что-то зависело. Катя, маленькая с короткой стрижкой, хохотала на каждой моей реплике, говорила «вот именно!» и немедленно дополняла. Женя смотрел на нас обеих с выражением человека, который доволен жизнью и не спрашивает лишнего.

С нами был ещё Олег — спокойный, немногословный, с внимательными глазами, который большую часть вечера слушал, изредка вставляя слово невпопад, и это слово всегда оказывалось точным. Он угостил меня кофе, не спрашивая, просто поставил передо мной кружку и отвернулся к экрану.

После матча Женя предложил пройтись. Мы вышли на набережную — четверо: Женя с Катей, Олег и я — и пошли вдоль моря, которое в ночи было почти невидимым, только угадывалось по звуку и по холодному воздуху, идущему с горизонта. Катя рассказывала что-то про свою работу в театре, про режиссёра, который ставит Чехова «в духе антиутопии», и это было настолько нелепым, что мы с ней хохотали до икоты прямо у парапета, пока Женя и Олег переглядывались с терпеливым видом.

Говорили обо всём подряд — про Калининград и Балтийск, про море в разное время года, про то, что Олег когда-то хотел стать геологом и до сих пор жалеет немного, про Катин театр и режиссёра-экспериментатора. Я рассказывала про кёников, и про Белова, и про то, как иллюстрируешь дюны — вживую, на продуваемой смотровой площадке, с замёрзшими пальцами, — и это почему-то казалось всем смешным и правильным одновременно.

Я сама себе удивлялась. Восемь часов назад я стояла у перил Рыбного мостика и разговаривала с Костей, и между теми восемью часами и этой ночью пролегало что-то, что я не умела назвать точно. Я пришла сюда швырять камни в море, а уходила с набережной в половине третьего ночи, смеясь над историей про Катиного режиссёра и Чехова в противогазах.

Это было безрассудством. Я понимала это и не хотела с этим ничего делать.

Олег поймал такси до Калининграда, предложил подвезти. Я отказалась — у меня был ключ от квартиры в Балтийске, снятой до конца недели, и возвращаться в город посреди ночи не имело смысла. Мы попрощались у набережной, Катя крепко обняла меня и велела писать, Женя помахал, Олег неловко меня приобнял, пообещав позвонить.

Я шла к квартире по пустым улицам Балтийска, слушая, как каблуки стучат по брусчатке. Город спал. Горели редкие фонари, откуда-то издалека доносился звук — не то музыка, не то море, не разобрать. Я несла куртку в руке, хотя ночной воздух давно уже не был тёплым, но надевать не хотелось.

Дома я скинула кроссовки у порога, не зажигая свет прошла в комнату и упала на кровать прямо в одежде. Последним, что я успела почувствовать, был запах соли на своих волосах.