Глава 8

Квартиру нашла к полудню с третьего звонка, после двух неудачных попыток, в одной из которых хозяин долго и обстоятельно объяснял мне, что сдаёт только семейным парам, а в другой трубку не взяли вовсе. Третья хозяйка оказалась немногословной женщиной лет шестидесяти в очках с толстыми стёклами, пришла через полчаса, быстро провела по квартире — вот плита, вот душ, мусор в синий бак, не в зелёный, это важно, у нас за зелёный штрафуют. Спросила, надолго ли. Я сказала, что не знаю пока, может месяц, может больше. Она кивнула, будто это был самый обычный ответ, а может, в Калининграде и правда так, может, здесь все приезжают без плана и остаются до тех пор, пока сами не разберутся, взяла деньги и ушла, не задав больше ни одного вопроса.

Я стояла посреди небольшой комнаты с чужой мебелью, чужими книгами на полке, расставленными без всякой системы, и геранью на подоконнике — пышной, немного разросшейся, с тёмно-красными цветками, явно привыкшей к тому, что о ней заботятся. Герань смотрела на меня с подоконника с видом существа, которое уже видело многих жильцов и составило о людях определённое мнение.

— Привет, — сказала я ей.

Герань не ответила, но и не осудила.

Я разобрала сумку, повесила вещи в шкаф, поставила планшет на зарядку. Потом вспомнила, что есть совершенно нечего, и пошла в магазин.

Магазин обнаружился за углом — небольшой, с узкими проходами и запахом свежего хлеба, с кассиршей, читавшей что-то в телефоне и оторвавшейся от него с видом человека, которого отвлекли от очень важного дела. Я ходила между полок неторопливо, без списка — давно не ходила в магазин одна, без привязки к чьим-то ещё вкусам и предпочтениям, и это маленькое открытие было немного смешным и немного странным одновременно. Взяла помидоры — крупные, тёмно-красные, пахнущие так, как помидоры пахнут только в конце июня. Козий сыр в вощёной бумаге. Хлеб с тмином, потому что захотелось. Яйца, оливки, базилик в горшочке — зачем горшочек, я и сама не очень понимала, наверное, чтобы составить компанию герани. Вино. Клубнику — уже третий раз за эту поездку, и нисколько не жалея.

На кассе кассирша убрала телефон и пробила всё это с той скоростью, которая свидетельствовала о многолетней практике, получила деньги, выдала сдачу и снова погрузилась в чтение, не успела я дойти до двери.

Готовила не торопясь, слушая, как за открытым окном переговариваются воробьи и где-то вдалеке позвякивает трамвай. Яичница с помидорами и базиликом вышла, честно говоря, лучше, чем я ожидала — я не особенно умею готовить, это всегда была Костина территория, его гордость и его конёк, и сейчас эта мысль промелькнула и ушла, не зацепив так сильно, как зацепила бы ещё неделю назад. Я съела всё до конца, сидя на подоконнике и глядя во двор, где старый кот нежился на парапете в полуденном зное, распластавшись так основательно, будто слился с камнем и никуда уходить не собирался. Философский был кот. Правильный.

Потом вышла ещё раз — просто так, без маршрута.

Калининград во второй половине дня шумел по-другому, чем утром: туристы на Рыбной деревне фотографировали всё подряд, у кофейни на Площади Победы выстроилась очередь, двое мужчин у канала спорили о чём-то с той интонацией, которая бывает, когда спорят давно и с удовольствием, без намерения прийти к согласию. Я шла медленно, разглядывая фасады — черепичные крыши, кирпичную кладку, кованые козырьки над входами, фонарь на углу улицы, стоявший чуть криво, с башней за ним, — и думала о том, что хочу это нарисовать. Не для заказа. Просто так, потому что нравится.

Телефон завибрировал в кармане.

Я достала его, думая, что Анька. Но сообщение было от Громова — заказчика, которому сдала путеводитель ещё позавчера, в самолёте, почти в панике, потому что дедлайн висел уже третий день.

«Наталья, только что посмотрел финальный файл. Это именно то, что хотел — даже лучше. Работать с вами удовольствие. Кстати, передал ваши контакты своему знакомому — он издаёт детскую литературу, давно ищет постоянного иллюстратора. Ждите звонка от Белова, серьёзный человек».

Я остановилась посреди тротуара. Прохожий обошёл меня молча, без раздражения — в Калининграде люди вообще, кажется, никуда особенно не торопились, принимая городскую жизнь такой, какая она есть.

Детская литература. Постоянное сотрудничество. Я убрала телефон и почувствовала что-то тёплое и лёгкое, поднимавшееся откуда-то изнутри, было приятно и вдохновляюще. По этому случаю, я заглянула в магазин, купила мороженное и на ходу откусывая сладкие ломтики, свернула к дому, выбрав длинную дорогу вдоль канала.

— Наталья?

Я обернулась.

Максим стоял в нескольких шагах — в той же льняной рубашке с закатанными рукавами, рядом с незнакомым мужчиной постарше, широкоплечим, загорелым, с манерой держаться человека, который вырос здесь и знает каждый камень.

— Вы ещё здесь, — произнёс Максим, и в голосе его было скорее удивление, чем вопрос.

— Осталась, — сказала я. — На какое-то время.

Он чуть улыбнулся.

— Это правильно. — Кивнул на спутника: — Андрей, местный. Показывает мне город по-настоящему.

Андрей протянул руку — крепко, коротко, с той простотой, за которой ничего не прячется.

— Хороший у вас город, — сказала я.

— Другого не знаю, — добродушно пробасил он. — Так что за него не обижусь.

Поговорили немного — про кирху Святого Семейства, куда непременно стоит зайти, про Балтийск, куда я пока не добралась, про то, что в Калининграде надо жить хотя бы месяц, чтобы почувствовать его по-настоящему, а не просто увидеть. Разговор был лёгким, без усилий — из тех, что заканчиваются сами собой и не оставляют никакого осадка, ни хорошего ни плохого, просто были — и хорошо.

— Удачи вам, — сказал Максим, когда мы уже расходились в разные стороны. — Калининград хорошо помогает думать.

— Я заметила, — согласилась я.

Шла домой и думала о том, что мне хорошо. Просто хорошо — тихо, без надрыва. Впервые с той субботы. Не потому что боль прошла — она никуда не делась, лежала где-то внутри притихшим углём под пеплом. Просто рядом с ней появилось что-то ещё: кот на парапете, и козий сыр, и сообщение от Громова, и Максим с Андреем у канала, и кривой фонарь с башней за ним — всё это тоже было настоящим. Не вместо боли, а просто рядом. Кажется, именно так оно и работает, хотя раньше я как-то не задумывалась.

Дома заварила чай, устроилась на подоконнике рядом с геранью.

Открыла то самое видео. Не потому что хотела — просто давно не открывала намеренно, только случайно, и каждый раз закрывала не досмотрев. Сейчас досмотрела до конца. Двадцать секунд. Он подаётся вперёд, она не отстраняется.

Закрыла. Посидела, слушая, как за окном стихает дневной шум и двор постепенно переходит в вечерний режим.

Костя говорит одно. Олег говорит другое. Между этими двумя версиями была правда, и я не знала какая. Не знала, была ли это одна встреча или несколько. Не знала, закончилось ли это год назад или нет. Не знала ничего и жить в этом незнании дальше было невозможно. Не потому что хочу страдать, а потому что хочу знать, на чём стоять.

Я взяла телефон и нашла номер дяди Вити.

Он ответил после второго гудка — сразу, без предисловий, голосом человека, у которого всегда есть время для тех, кто важен.

— Наташа. Ты как?

— Нормально, — сказала я. — Дядь Вить, мне нужен совет. И, скорее всего, человек.

— Слушаю.

— Детектив. Ты кого-нибудь знаешь?

Короткая пауза. Дядя Витя был адвокатом двадцать лет и умел не задавать лишних вопросов раньше, чем нужно.

— Знаю, — сказал он ровно. — Объясни ситуацию.

Я объяснила без подробностей, только суть: муж, видео, год назад, версия мужа, версия другого человека, которые друг другу противоречат. Дядя Витя слушал молча, не перебивал, не охал. Когда я замолчала, помолчал ещё несколько секунд — думал.

— Понятно, — произнёс он наконец. — Есть один человек. Работает чисто. Передам контакт сегодня вечером. Ты со своей стороны напиши мне всё, что знаешь: даты, имена, что именно хочешь выяснить. Чем точнее, тем лучше сработает.

— Спасибо, — сказала я.

— Ты где сейчас?

— В Калининграде.

Пауза была совсем короткой, но я успела почувствовать в ней всё, что он решил не говорить вслух.

— Хорошо, — произнёс он просто. — Береги себя. Контакт пришлю через час.

Я убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом смеркалось — медленно, по-летнему неохотно, и липа во дворе стояла неподвижно, и на скамейке под деревом сидела какая-то женщина с книгой, дочитывая в последнем свете. Кот с парапета давно ушёл по своим делам.

Я открыла планшет и начала рисовать тот кривой фонарь с башней за ним. Просто так. Просто потому что хотелось и больше никакой другой причины не требовалось.