Глава 7

Знакомство вышло, прямо скажем, не самым романтичным.

Мы с Анькой стояли в очереди к туалету в аэропорту Домодедово, с сумками через плечо, сонные настолько, что уже почти не сонные, а просто отдельно существующие, и Анька, утомившись ждать, толкнула не ту дверь. Дверь открылась. За ней обнаружился мужчина лет тридцати пяти, который чистил зубы над раковиной и, судя по выражению лица, ждал подобного примерно в той же степени, в какой мы.

— Простите, — выговорила Анька с совершенно каменным лицом.

— Всё в порядке, — ответил он, не поперхнувшись. — Это мужской, если что.

— Я догадалась, — сказала Анька и закрыла дверь.

Я смотрела на неё.

— Ни слова, — предупредила она.

На борту оказалось, что мы сидим рядом с ним. Анька заняла место у окна, я — среднее, он — крайнее. Некоторое время мы все трое делали вид, что незнакомы, что вполне удавалось, пока Анька не уронила наушники и он не поднял их раньше, чем она успела нагнуться.

— Ваши, кажется, — небрежно бросил он, протягивая.

— Спасибо, — буркнула Анька.

— Летите в первый раз? — осведомился он, и в голосе его была лёгкая усмешка — не насмешка, а именно лёгкость, без усилий.

— В Калининград — да, — ответила я, потому что Анька явно собиралась промолчать.

— Хороший город.

Звали его Максим. Выяснилось это ближе к посадке, когда Анька, задремавшая на моём плече, вдруг дёрнулась и смахнула его стакан с откидного столика. Стакан был пустой, но звук вышел громкий, соседи оглянулись, и пока Анька шипела извинения, а он уверял, что всё в порядке, как-то само собой случилось знакомство.

Максим. Архитектор. В Калининград по делам, возвращается послезавтра.

— А вы? — осведомился он.

— Мы, — сказала Анька, окончательно проснувшись и взявшая себя в руки, — сбежали.

— Хорошая причина, — кивнул он без лишних вопросов.

В аэропорту Храброво в пять утра было то особое тихое оживление, которое бывает только в такое время — немного сонное, немного нереальное, когда все вокруг как будто существуют в промежутке между одним днём и другим. Мы стояли у ленты выдачи багажа — точнее, стояли Максим и несколько других пассажиров, мы с Анькой ждали рядом с одними ручными сумками и он, покосившись на нас, спросил:

— Вас подвезти? Я беру машину напрокат.

— Мы ещё не решили, куда, — сообщила Анька безмятежно. — Поездка была спонтанная.

Максим посмотрел на неё. Потом на меня. Потом коротко засмеялся.

— Я знаю хорошую гостиницу, — сказал он. — Не дорогую и не дешёвую. Тихая, в центре, вид на Рыбный деревень. Если хотите могу показать.

Анька переглянулась со мной, я равнодушно пожала плечом.

— Поехали, — сказала Анька.

В машине она немедленно выяснила у Максима всё необходимое — где лучше есть, где хуже, что смотреть обязательно, что можно пропустить, — и пока он обстоятельно отвечал, обменялась с ним номерами, убрала телефон в карман и сообщила мне вполголоса, наклонившись к уху: «На всякий случай. Мало ли».

Гостиница оказалась именно такой, как он говорил — тихой, с деревянными полами, пахнущей кофе и старым деревом, с окнами на узкую мощёную улицу, по которой в такую рань ещё никто не ходил. Нас заселили без вопросов, дали ключ от номера на втором этаже, и я поставила сумку на кровать и некоторое время просто стояла, глядя на это всё — на незнакомые стены, на свет, сочившийся сквозь льняные шторы, на Аньку, уже разувшуюся и с блаженным видом упавшую поперёк своей кровати.

— Хочу спать, — объявила она в подушку.

— Потом, — сказала я, сама не зная откуда взялась эта уверенность. — Пойдём пройдёмся.

Анька подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты серьёзно.

— Мы прилетели в Калининград в пять утра. Грех спать.

Она смотрела на меня ещё секунду, потом молча встала и начала шнуровать кроссовки.

Город в шесть утра был совершенно другим, чем мог бы быть днём, — тихим, немного призрачным, пахнущим морем и влажной брусчаткой. Мы шли по пустым улицам, и я смотрела на старые фасады, на черепичные крыши, на кирху с тёмным шпилем на фоне светлеющего неба, и думала о том, что хорошо приезжать в незнакомый город рано утром — он ещё не успел надеть на себя дневное лицо, стоит такой, как есть, неприбранный и настоящий.

Анька шла рядом, засунув руки в карманы, и тоже смотрела, впитывала.

— Хорошо, — сказала она наконец.

— Хорошо, — согласилась я.

День получился долгим и нестройным — именно так, как бывает, когда никуда не торопишься и нет никакого плана. Кафедральный собор на острове Канта, куда мы забрели случайно и простояли у могилы дольше, чем ожидали — что-то было в этом месте такое, что не отпускало сразу. Рыбная деревня с её псевдонемецкими домиками, которые Анька поначалу скептически обозвала «новоделом», а потом всё равно фотографировала на каждом шагу. Янтарный музей, из которого мы вышли с серьгами — у Аньки золотистые, у меня тёмные, почти коньячные, и продавщица сказала, что они мне очень идут, и я ей почему-то поверила.

Потом был рынок, где мы купили бутылку вина, кусок твёрдого сыра в вощёной бумаге и большой стакан клубники — крупной, тёплой, пахнущей так, как пахнет клубника только в конце июня. Несли всё это в пакете, перекидывая из руки в руку, и ели клубнику прямо на ходу, и Анька говорила что-то про то, что жизнь в целом неплоха, когда в ней есть клубника и брусчатка.

В гостиницу вернулись под вечер усталые, немного обгоревшие, пропитанные балтийским ветром. Я открыла окно, уселась на подоконник, поставила рядом стакан вина, и некоторое время просто смотрела на улицу внизу, слушая, как Анька в ванной что-то напевает.

Телефон лежал на тумбочке. Я старалась на него не смотреть.

Он завибрировал. Я покосилась. Костя.

Сообщение было короткое — несколько слов, только их, таких, которые мог написать только он, потому что знал меня слишком хорошо, знал, что именно это дойдёт. Я читала и перечитывала, и что-то тёплое и одновременно невыносимое поднималось изнутри — то самое, что я несла в себе все эти дни, не зная, куда деть.

Анька вышла из ванной, посмотрела на моё лицо, на телефон в руках.

— Он? — осведомилась она.

Я кивнула.

Анька выругалась коротко и выразительно, налила себе вина и уселась напротив.

— Заблокируй, — сказала она. — Просто заблокируй и всё.

— Не сейчас.

— Наташ.

— Не сейчас, Ань, — повторила я, откладывая телефон экраном вниз. — Пожалуйста.

Анька смотрела на меня секунду, потом вздохнула, долила мне вина и не стала больше ничего говорить. Мы допили бутылку под тихий разговор ни о чём, под звук улицы за окном, и легли спать поздно, и я засыпала долго, глядя в потолок незнакомого номера.

На следующий день начали с завтрака — густого кофе и яиц с беконом в маленьком кафе за углом, где пахло сдобой и где хозяйка здоровалась с каждым входящим отдельно. Потом пошли искать кёников.

Это была Анькина идея — ещё в аэропорту Кольцова она вычитала про них в телефоне и с тех пор не давала покоя. Кёники, они же кёнигсбергские гномы, — маленькие бронзовые фигурки, рассыпанные по всему историческому центру: прячутся под лавками, выглядывают из-за водосточных труб, сидят на подоконниках и карнизах. У каждого своё имя и своя история — гном-рыбак, гном-философ, гном-янтарщик. Надо найти как можно больше, и это звучало как детская игра, которой я, как выяснилось, была совершенно не против.

Мы бродили по улицам с телефонами и картой маршрута, заглядывали под лавки и в щели между булыжниками, спорили, туда ли свернули, и когда Анька обнаружила кёника-моряка за водосточной трубой у Рыбного мостика, она издала такой торжествующий вопль, что трое прохожих остановились посмотреть.

— Нашла! — заорала она, присев на корточки и тыча пальцем. — Вот он, смотри! Сидит тут, хитрый!

Я смотрела на крошечную бронзовую фигурку с удочкой — размером с ладонь, позеленевшую от времени, с таким довольным выражением литого лица, будто он тут и не прятался вовсе, просто ждал, пока его заметят и думала о том, как хорошо, что такие вещи существуют. Маленькие, бессмысленные с точки зрения здравого смысла, совершенно необязательные и от этого особенно нужные.

Телефон у неё зазвонил около полудня. Она посмотрела на экран, подняла бровь.

— Максим, — сообщила она мне, выдержала паузу и нажала ответить. — Слушаю.

Я слышала только её сторону разговора, но этого было достаточно. Максим предлагал встретиться вечером в ресторане. Анька слушала, покусывая губу, потом небрежно бросила:

— Спасибо, но нет. Мы здесь не за этим.

Убрала телефон. Пошла дальше, засунув руки в карманы.

— Зря, — сказала я.

— Почему это?

— Он нормальный, приятный, без тараканов, насколько можно судить за одну ночь в самолёте и кажется ты ему понравилась.

— Все они нормальные и приятные, — пробормотала Анька, не оборачиваясь, — до поры до времени.

Я посмотрела на её спину и не стала спорить.

День догорал медленно — долгий июньский вечер, каких не бывает в средней полосе. Мы взяли экскурсию по старому городу — маленькую группу, немолодой гид с хорошим голосом, рассказывавший про Кёнигсберг так, будто сам там жил. Я слушала и думала о том, что у каждого города есть несколько жизней, и нынешняя — не первая и не последняя, и в этом есть что-то утешительное, хотя я не сразу поняла, почему именно.

Вернулись поздно, когда уже совсем стемнело.

Анька упала на кровать и молчала минут пять, глядя в потолок. Потом произнесла:

— Завтра вылет в три.

— Я знаю.

— Собираться с утра.

— Я знаю, Ань.

Пауза.

— Я не хочу обратно, — сказала я. — Мне здесь... не знаю. Легче, что ли. Здесь нет наших улиц. Нет мест, где мы были вместе. Я могу снять квартиру в аренду — на месяц, на два. Планшет есть, работать могу откуда угодно. — Я помолчала. — Наверное, мне нужно побыть здесь.

Анька долго смотрела в потолок.

— Это не побег, — добавила я тихо. — Я не убегаю, просто хочу подышать.

— Я знаю, что не побег, — сказала Анька наконец. Помолчала ещё. — Ладно. — Она повернула голову и посмотрела на меня. — Может, здесь и правда лучше. Пока.

Мы долго не спали говорили о разном, о ничём, о Калининграде, о гномах, о том, что надо было всё-таки сходить в Музей Мирового океана, куда не успели. Потом замолчали, потом Анька засопела, а я всё лежала, глядя в темноту, и думала о завтрашнем утре, которое будет уже без неё.

Около двух ночи такси мягко остановилось у подъезда гостиницы. Мы стояли на улице — Анька с сумкой, я в том же Анькином дождевике, который так и не вернула.

Она обняла меня крепко, без слов, и я уткнулась носом в её плечо и на секунду зажмурилась.

— Звони, — сказала она. — Каждый день.

— Каждый день, — пообещала я.

— И ешь нормально. Не только кофе.

Она отстранилась, посмотрела на меня — долго, внимательно, с той тихой тревогой, которую умела прятать за суетой и болтовнёй, но которая никуда не девалась.

— Ты справишься, — сказала она.

— Да, — ответила я.

Такси уехало. Я смотрела на красные огни, пока они не растворились за поворотом, потом поднялась в номер, открыла окно и устроилась на подоконнике, подтянув колени к груди.

Калининград нежился в тихой летней ночи. Где-то далеко перекликались чайки. По пустой улице внизу прокатился одинокий велосипедист.

Я сидела и смотрела на город, который не знал меня и которому не было до меня никакого дела, и думала о том, что, может быть, именно это сейчас и нужно — место, которое не помнит ничего, где можно начинать с чистого листа, не с первой страницы, а просто с первой строчки.