Глава 21

Илья

***

Дни, проведенные в поисках и догадках, вымотали, выжали, наполняя тоской и безысходностью. Обычная жизнь стала невыносима: пища потеряла вкус, ел больше по привычке, чем из желания, поверхностный краткий сон не восстанавливал физически, а метания зверя лишили остатков самообладания. С каждым днем все больше напоминал себе Альфу: молчал, плотно стиснув зубы, чтобы не сорваться.

Как ни старался, но рассказ о подвигах Литвина не получился просто перечислением сухих фактов. Я не хотел переносить деяния отца на дочь, в конце концов, ребенок не должен отвечать за поступки своих родителей, но эмоции проскальзывали сквозь повествование.

Яна практически не дышала, сжатая, словно пружина, слушала, не задавая вопросов. Казалось, тронь, и сработает спусковой механизм. Злючка взорвется в громких ругательствах. Но девочка удивила, она действительно хотела узнать правду, не вскрикивала: «Ты врешь!», «Этого не может быть!» Решала для себя, верить или нет.

Так я думал ровно до того момента, пока Яна не произнесла с горечью: «Изгнав, обрекли на долгую и мучительную смерть».

На пассажирском сиденье сидит не взрослый человек, а озлобленный, потерянный и уставший бороться за жизнь ребенок. Ребенок, который хочет вернуться на шестнадцать лет назад и получить потерянную теплоту и родительскую любовь.

Мне по-настоящему жаль девочку. И жалость пугает, как никакой враг до этого. Я скрываю эмоции за маской равнодушия – незачем предоставлять волчице шанс воспользоваться слабостью. Часть меня кричит, что доверять нельзя, и дело не в неудачном родстве. Но кто же будет слушать разум? Точно не я, сейчас мной руководит зверь. Я привел в дом незнакомую девушку, чего, к слову, никогда не делал.

Неловкость витает от самого дома Константина. Чувствую себя… да никогда я себя так не чувствовал! Уверен, сапер на минном поле ведет себя решительней. Растерянность, неуверенность, страх – неотъемлемые спутники в словах и действиях, и одновременно удовлетворение от встречи и близости. Вполне можно тронуться умом…

Лежу в своей постели, сверлю потолок взглядом. Яна опускает сумку на пол, тихо открывает молнию. Шуршание ткани, легкие шаги, звук льющейся воды. Мысли о долгожданном отдыхе тлеют под натиском разгорающегося интереса. Фыркаю, отрезвляя себя, и ложусь обратно, накрываясь одеялом. Спать! Переворачиваюсь на живот.

Волчица старается не шуметь.

– Я не сплю, можешь не красться, – говорю я.

– Я и не крадусь, – она медлит, сворачивая вещи.

– Ложись, – я откидываю угол одеяла. Меня награждают таким убийственным взглядом, что впору сдохнуть. – Если тебя не устраивает соседство, диван на первом этаже свободен. – Девчонка тут же двигается к двери. – Ой, как все запущено, – я скидываю одеяло и натягиваю на себя скомканное в ногах покрывало. – В джинсах даже не думай лезть в постель, ты в них ходила по улице, я брезгливый. – Предложи ей сейчас свои вещи, из принципа откажется и ляжет, как стоит, в джинсах и топе. Нужно отвезти злючку в магазин, девочки же любят шмотки. – Янка, я не только видел твои трусы, но и трогал их, раздевайся. Если стесняешься, покажу свои.

Я спускаю ногу на пол.

– На твоем месте я бы обратилась к врачу. Твое желание ненормально, – девчонка стягивает узкие штанины, сидя на самом краю постели.

– Вот ты как, значит, умеешь, Янка-хулиганка. Остра на язык, – я перебираю в голове множество колких ответов, но произношу: – Спокойной ночи.

Не вставая, злючка вешает джинсы на стул.

– Издеваешься? – Она поворачивается, прикрыв бедра.

– Нет.

– Спокойной ночи. – Девочка, подтянув ноги, укрывается с головой. Между нами при желании вполне могли поместиться еще двое.

– Не свались. – Я притягиваю кокон ближе к центру кровати.

Поиски окончены, волчица лежит рядом, зверь урчит от удовольствия. Что мне еще нужно-то для сна?

Я переворачиваюсь на бок, девочка не двигается, спит, сжавшись в позе эмбриона. Если не слышать размеренного дыхания, то можно подумать, на краю кровати сбитое в комок одеяло. Но локон темных волос выбирается на свободу и выдает свою хозяйку.