Глава 10

Глава 10

Поездка до больницы прошла мимо меня.

За переживаниями сама не заметила, как домчала до больницы.

Внутри пахло хлоркой, лекарствами и той особой больничной тоской, от которой всегда сжимается сердце. Я подбежала к стойке регистрации, и обратилась к медсестре, которая что-то вклеивала в карту.

— Мне нужен Егор, — выдохнула я, опираясь руками о стойку. Голос дрожал, хотя я пыталась держать себя в руках. — Мне звонили… Сказали, он попал в аварию. Пожалуйста, скажите, в какой он палате.

Я объясняла, перебивала саму себя, сбивчиво уточняла фамилию, пыталась вспомнить год его рождения — и с ужасом понимала, что в панике забываю элементарные вещи. Всё это происходило где-то на втором плане. Моё сознание было занято другим.

На первом же плане — первом, главном, выжигающем всё остальное — сидели жуткие, ледяные переживания за него.

Да, я помнила. Конечно, я помнила. Помнила, как ужасно он поступил. Как растоптал пять лет без единого слова сожаления. Но…

Боже, он попал в аварию. Это всё перечёркивает? Нет. Но это просто человеческое отношение. Элементарная жалость к живому человеку, с которым ты делила хлеб и с которым собиралась связать свою жизнь.

Медсестра эта, молодая с растерянными глазами, так ничего толком и не смогла мне объяснить. Только нервно листала журналы и переспрашивала фамилию.

— У них сегодня… — она запнулась, подбирая слово, — завал. Поступило несколько машин. ДТП на трассе. Ваш… Егор — не один такой.

Я поняла, что столкновение было серьёзным, пострадало много людей. Медсестра выглядела испуганной и, похоже, совсем недавно начала работать — она до сих пор путалась в компьютерной программе и не знала, где лежат нужные бланки. Но всё же палату она мне назвала. И обнадёжила:

— В критическом состоянии он не был. Когда привезли, был в сознании. Но лучше уточните у лечащего врача.

— Спасибо, — бросила я на бегу и рванула к лестнице.

Я быстро поднималась по ступенькам, прыгая через две, чувствуя, как пульс бьётся где-то в горле. Кофта промокла от пота, хотя на улице было нежарко. Ладони стали липкими.

Мне хотелось бежать, лететь, как можно быстрее оказаться рядом с ним, увидеть собственными глазами, убедиться, что он жив и что всё будет хорошо.

А потом… потом можно снова его ненавидеть. Но сначала — убедиться, что он в порядке.

Впопыхах я не сразу сориентировалась в местной нумерации палат. Коридоры здесь были странными и извилистыми. К тому же везде был какой-то кипиш. Носились медсёстры с капельницами, кто-то громко стонал на каталке, мужчина в замызганном халате кричал в телефон, что врачей не дозваться.

Когда я наконец высчитала нужную дверь, то сразу ломанулась к ней, не разбирая дороги.

Дверь была наполовину открыта. Я уже протянула руку — почти коснулась холодной металлической ручки… как вдруг замерла.

Изнутри донёсся голос:

— Мил, ну всё хорошо со мной. Говорю же — нога сломана, да пара ушибов. Ерунда. Не реви.

Это был голос Егора.

Хриплый, осевший, с каким-то непривычным надрывом. Словно он только что откашлялся после дыма или сдерживал боль. Но я узнала его бы сразу из тысячи.

Рядом с ним звучал другой голос — мягкий, воркующий, который что-то нежно щебетал в ответ.

А не та ли это блондиночка, что лежала в нашей постели?

Девица что-то неразборчиво заговорила снова, но интонации были такие заботливые, такие сладкие, что к горлу подкатил комок тошноты.

Я осторожно, стараясь не скрипеть кроссовками, сдвинулась в сторону и заглянула в палату. Очень и очень осторожно — одним глазом.

И да. Увидела её. Ту самую блондинку. Она сидела на краю его больничной кровати, держала его за руку и что-то нашептывала.

Значит, Мила.

Я медленно шагнула назад и скрылась за дверью. Внутри всё обожгло кипятком.

Какая же я идиотка!

Вот так — примчалась, бросив всё.

«Человеческое отношение»? «Страх за его жизнь»? Стало жалко его? Ей-богу, смешно.

Так зачем же я ломанулась сюда как угорелая?

Стало гадко. До тошноты, до кислого привкуса во рту. Я чувствовала себя последней дурой. Той самой бывшей, которая не может отпустить и прибегает по первому зову.

Мимо меня кто-то пронёсся — то ли санитар, то ли посетитель — грубо задев плечом. Меня пошатнуло, голова дёрнулась, и это резкое движение, словно пощёчина, отрезвило.

Да. Нет смысла оставаться здесь ни секундой дольше. Нужно уходить. Пока меня не заметили.

Я развернулась и зашагала к лестнице. Я почти дошла до поворота, уже взялась за перила…

И вдруг по коридору разнеслось истеричное, срывающееся на визг:

— Ах ты дрянь!

Я замерла. Словно ноги приросли к кафельному полу. Медленно, с нехорошим предчувствием, я обернулась через плечо.

На пороге палаты стояла мать Егора.

Эта женщина всегда была… странной. Импульсивной, с резкими перепадами настроения, порой откровенно неадекватной. Я раньше списывала это на возраст и тяжелый характер.

Но сейчас… сейчас она выглядела иначе.

Инфернально. Другого слова не подобрать.

Ну просто исчадие ада.

Глаза потемнели от злости и смотрели с ноткой безумия. Ноздри раздуты, нижняя губа дрожала крупной дрожью, плечи расправлены, сжатые кулаки побелели от напряжения. Словно цербер, готовый вот-вот сорваться с места.

Не хватало только потёкшей слюны для полного безумного образа.

— Это ты, мерзавка, во всём виновата! — завыла она сиреной.

Так громко, что звук, казалось, отражался от стен и множился. Люди вокруг вздрогнули. Даже дед с капельницей, который плёлся по коридору, держа аппарат перед собой как щит, шарахнулся в сторону, едва не споткнувшись.

— Это всё ты! Из-за тебя мой мальчик в больнице!

Я, окаменев, смотрела на эту разъярённую женщину. Язык прилип к нёбу. Я хотела сказать что-то разумное, спокойное, но вместо этого с губ сорвалось:

— Что я… сделала?

— Ты довела моего мальчика до такого состояния! — взвизгнула она ещё громче. — Ты его выгнала из дома! Он расстроился! Он переживал, и вот — попал в аварию! Из-за тебя, прохиндейка!

Она вытянула кривой, трясущийся палец и указала им прямо в мою сторону. На всякий случай, чтобы кто не понял, про кого речь. Теперь точно все поняли.

По коридору прошёл шепоток. Люди оборачивались, замирали, некоторые начинали откровенно глазеть.

— Он изменил мне, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, словно шёпот в пустой бочке. — В нашей с ним постели изменил!

Я сама не понимала, зачем вообще ей что-либо объясняю. Зачем оправдываюсь перед этой фурией.

— И что? — женщина даже бровью не повела. — И что с того? Он нормальный мужик! Все мужики такие. Все так живут. И ты должна была сидеть и молиться на него. Какой он! И какая ты? На себя посмотри.

Она окинула меня взглядом, полным откровенного презрения, обвела с ног до головы, словно я была мусором на обочине.

Я никогда не видела, чтобы в одном человеке было столько концентрированной черноты и яда. Она реально пылала безумием — как костёр, в который подливают масло.

Что она говорила? Это же просто сюр! Абсурд какой-то!

— А ничего, — заплетающимся языком продолжала я, не в силах остановиться, — что сейчас в палате у него его же любовница?

Зачем я с ней говорю? Зачем?

Внутри всё кричало: замолчи, уходи, не корми эту змею!

Это явно был эффект шока — мой мозг просто отказался верить в происходящее. Наверное, поэтому я ей отвечала и пыталась что-то объяснить.

— Да и получше тебя будет! — выплюнула свекровь несостоявшаяся. — Вся ладненькая такая, любит его, насмотреться не может! Не то что ты — вечно пропадающая в своей ветеринарке, вся в шерсти и анализах, плохо заботящаяся о моём сыночке!

Последние слова она почти кричала.

Я отшатнулась.

Не в силах слушать этот бред. Она секундой ранее обвиняла меня в том, что я его выгнала за измену — и тут же говорит, что новая девушка хороша?

Серьёзно?

Это случаем не биполярное расстройство так ярко проявляется?

Бред.

Гадко и мерзко.

Всё, что связано с Егором и его мамашей — мерзко. До тошноты. Я оглянулась по сторонам.

Люди вокруг зашептались — громко, не стесняясь. Кто-то даже улыбался, наслаждаясь представлением. Да, представление было знатным — психушка на выезде.

Никто не вмешивался. Даже медсёстры, чья прямая обязанность — разгонять дебоширов и обеспечивать порядок, стояли в сторонке, приоткрыв рты, и смотрели на нас с шоком и крайним, почти неприличным любопытством.

Это стало последней каплей.

— Вот и заботьтесь о своём несчастном сыночке, — сказала я, и голос мой, на удивление, прозвучал твёрдо и холодно. — Который на мужика даже и близко не похож, раз спрятался за мамочкину юбку. Сопляк, не способный ни на что, кроме предательства. А от меня отстаньте!

Я развернулась и быстрым, почти беговым шагом направилась к лестнице, полностью игнорируя проклятия, что летели мне в спину.

Спасибо тебе, Егор.

Огромное спасибо за то, что притащил свою любовницу домой в тот день. За то, что я это увидела. И освободилась от тебя и твоей ненормальной мамаши.

Уж такую свекровь, как твоя мамочка, я бы и злейшему врагу не пожелала.