Глава 13 · «Опасная ваниль»

Вот вы когда-нибудь задумывались, что происходит с человеком, когда он узнаёт, что в его специях кто-то роется? Нет? А я вам скажу. Это не делает жизнь спокойной и размеренной. Особенно в замке, где у тебя есть проклятый король, менталисты за горизонтом и повар, который слишком громко думает, слишком быстро говорит и совершенно не умеет бояться вовремя.

Я, например, сперва не испугалась. Сперва я разозлилась.

Это вообще моя базовая настройка на всё, что мне не по нутру. Кто-то полез в мои специи? Ярость. Кто-то решил, что можно отравить или испортить мою кухню? Ярость, умноженная на профессиональное оскорбление. Кто-то посчитал повара удобной слабой целью? Тут уже ярость с такой примесью мстительности, что впору закрывать дверь и не подходить.

Страх пришёл потом. Намного позже. Когда уже было поздно.

Но до того был целый день — злой, собранный, до скрипа решительный.

Кухню закрыли. Не в том смысле, что перестали готовить, конечно. Замок надо кормить, и даже суровые валькерийцы не способны питаться исключительно государственными тайнами и подозрениями. Но теперь у входа стояли два стражника, ещё один — у кладовой, и один — в коридоре, ведущем к запасам. Близнецы ходили с видом новобранцев тайной службы, которых вот-вот посвятят в страшную тайну, а Хельга, наблюдавшая эту картину поверх разделочной доски, выразилась кратко и ёмко:

— Идиотизм.

— Очень полезный, — возразил Каэль, лично проверяя запоры на дверях.

— Всё равно идиотизм. У меня капуста не режется быстрее от того, что на неё таращится вооружённый мужик.

— Зато яд в неё подсыпается медленнее.

На это Хельга ничего не нашлась ответить. А это, скажу я вам, случалось реже, чем солнечный день в Валькерии. Каэль, кажется, даже ухом повёл.

Лейра явилась через час после нашего разговора в галерее. С тетрадкой, двумя склянками, одной сумкой, туго набитой травами, и лицом, на котором крупными буквами было написано: «Я не спала, не ела, но сейчас научно докажу, что вы все тут неправы».

— Где сахар? — спросила она с порога.

— В кладовой, — ответила я.

— Уже нет. Теперь сахар — у меня.

— Что⁈

— И соль. И мука. И мёд. Всё порошкообразное, во что можно что-то подсыпать, не оставив следа, теперь будет сначала проходить через меня.

Я уставилась на неё.

— Ты решила стать главным кухонным тираном?

— Я решила не дать вам всем умереть от пищевого идиотизма. Разница есть, но тонкая.

Она деловито выгрузила склянки на стол, отодвинув корзину с луком. Хельга посмотрела на это молча. Очень молча. Так молча, что я мысленно приготовилась ловить склянки, когда они полетят обратно. Но Хельга сказала только:

— Если твои баночки будут стоять там, где я рублю мясо, я начну лечить ими сама.

— Если твой нож хоть на вершок приблизится к моим баночкам, — спокойно парировала Лейра, — лечить я начну уже тебя. И не травами.

Они посмотрели друг на друга. Несколько секунд на кухне стояла та особая атмосфера, что бывает перед грозой. Потом Хельга хмыкнула и подвинула разделочную доску на три пальца левее. Вот так в Валькерии и завязывается женская дружба. Через угрозы. Очень, знаете ли, логично.

День прошёл под знаком проверок. Я перебирала специи сама: каждую банку открывала, нюхала, иногда пробовала на кончике языка. Корица, кардамон, шафран, мускатный орех, ваниль, перец, гвоздика, сушёная цедра — всё моё сокровище, всё моё оружие, всё, что я холила и лелеяла так, как иные женщины холят драгоценности. Честно? Мне специи дороже любых каменьев. Их хотя бы в дело можно пустить.

Лейра сидела рядом и строчила что-то в тетради. Так прилежно, будто от этих записей зависело, взойдёт ли завтра солнце.

— Ты меня нервируешь, — сообщила я, когда она в третий раз деликатно кашлянула мне в локоть.

— Я наблюдаю.

— Ты дышишь мне в шафран.

— Если я перестану наблюдать, ты начнёшь нюхать всё подряд, пока не упадёшь. Я тебя знаю.

— Это была стратегия.

— Это было безрассудство.

— Ты же сама говорила, что я храбрая.

— Я ошиблась. Ты безрассудная. Очень обаятельно безрассудная, но сути это не меняет.

Я фыркнула и потянулась к банке с ванилью. Пальцы застыли в воздухе.

Запах был… не тот.

Мою ваниль я знаю лучше, чем иные люди — собственных родственников. Она пахнет мягко, сливочно, сладко, с тёплой древесной нотой, от которой внутри сразу становится тихо и правильно. А тут, под этим родным, знакомым ароматом лежало что-то ещё. Чужое. Сухое. Почти металлическое. Как если бы в тёплый хлеб закатали тонкую иглу.

— Лейра.

Она мгновенно выпрямилась.

— Что?

Я молча протянула банку. Лейра понюхала. Лицо её осталось прежним, но глаза сделались уже и острее. Она не чувствовала ваниль как я, но по моему лицу всё поняла.

— Это не то же самое, что утром в порошке?

— Нет.

— Но тоже дрянь?

— Тоже, — ответила я.

По позвоночнику протянулась холодная ниточка. Не страх ещё, нет. Просто знание. Утренний порошок у кладовой был не случайностью. Кто-то не просто крутился рядом. Кто-то уже добрался до моих рабочих запасов.

— Сколько? — спросила Лейра.

— Чуть-чуть. Если бы я не знала этот аромат наизусть, могла бы и не заметить.

— Что это сделало бы с едой?

Я покатала банку в руках, прикидывая.

— В малой дозе оно исказило бы магию. Эмоция ушла бы в сторону. В сильной — могло бы ударить по мне, и довольно болезненно. Не сразу. По накопительной.

Лейра очень медленно выдохнула.

— Замечательно.

— Я бы использовала другое слово.

— Я тоже. Но при страже стараюсь не выражаться так, как привыкла.

Мы обе посмотрели на стражника у дверей. Тот смотрел в стену с таким усердием, словно прямо сейчас пытался слиться с каменной кладкой. Очень старательный мужчина. Даже спина у него была — «я стена, я всего лишь часть интерьера, продолжайте».

— Каэль! — крикнула я.

Он возник так быстро, будто до этого стоял непосредственно за дверью и считал вдохи. Что, в общем-то, скорее всего, правда. Это же Каэль.

— Что?

Я протянула банку.

— Ваниль.

Нюхать он не стал. Умный мужчина. За что я его и ценю.

— И?

— В неё тоже подсыпали нечто.

Лицо Каэля приобрело то особое выражение, которое я про себя называла «ещё более каэлевским». Казалось бы, дальше уже некуда. Ан нет, есть. В такие моменты он напоминал боевой топор, которому только что сообщили: сейчас будет работа, много работы.

— Все запасы пересмотреть, — бросил он стражнику. — Всех, кто заходил в кладовую за последние сутки, — ко мне. И если хоть одна душа решит, что может выйти из кухни без проверки… в общем, я сам потом эту душу допрошу. Лично.

Стражник кивнул так энергично, что, кажется, едва не вывихнул шею. Исчез мгновенно.

— Это могли сделать и раньше, — тихо сказала Лейра, когда шаги стихли. — Не за последние сутки. Могли подложить ещё до усиления охраны.

Я перевела взгляд на банки. На аккуратный ряд моих специй. На корицу, шафран, ваниль, мускат. На всё то, через что я разговаривала с миром, лечила, любила, защищала. И вдруг меня захлестнула такая злость, что перед глазами потемнело.

— Нет, — сказала я очень тихо.

Лейра посмотрела на меня.

— Что «нет»?

— Всё остальное ещё можно пережить. Политику, Тарена, менталистов, даже проклятие. Но если кто-то думает, что может прийти сюда и загадить мне ваниль, то он сильно ошибся в устройстве мира.

Уголок рта Лейры дрогнул.

— Вот за это я тебя и люблю. За правильные приоритеты в жизни.

— Ваниль — это серьёзно.

— Я заметила.

К обеду я успела проверить почти всё и даже приготовить Морвену нормальную еду. Без подвигов, как велел Каэль. Без сияния, как велела Лейра. Просто хорошее, честное рагу с розмарином и мёдом. Безопасное, стабильное, проверенное. Морвен ел молча. Тридцать одна секунда. Чуть меньше, чем с бульоном, но ожидаемо: после такого прорыва и организм, и проклятие всегда откатываются. Мы с Лейрой это уже обсуждали.

Я сидела напротив и думала о том, как вечером скажу ему про ритуал. Про связь. Про цену. Ни одной путной мысли в голову не шло. Все фразы звучали либо как пункты брачного контракта, либо как магическая инструкция по эксплуатации жены.

В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не в тарелку, а на его руки. На длинные пальцы, на тонкий шрам у большого пальца, на костяшки, которые белели, когда он крепче сжимал ложку.

Человек, который утром шутил про кашу. Человек, который вчера сказал: «Без вас недостаточно». Человек, которого через неделю я, возможно, привяжу к себе магически на всю жизнь.

Замечательный повседневный обед. Просто идеальный.

— Вы снова забыли есть, — заметил Морвен, когда проклятие уже закрылось, а я всё ещё ковыряла вилкой мясо.

Я подняла глаза.

— Что?

— За последние пять минут вы сделали два укуса. Обычно за это время — четыре.

— Вы считаете мои укусы⁈

— Нет. Просто замечаю.

— Это ещё хуже!

Он смотрел на меня своим обычным спокойным взглядом.

— Вы устали.

— Комплимент или наблюдение?

— Наблюдение.

— Тогда не засчитывается.

Я всё же заставила себя съесть ещё пару кусочков. Под пристальным, совершенно не смущающим взглядом короля. Совершенно, знаете ли, не напрягает.

После обеда он задержал меня.

— Рина.

— Да?

— Сегодня не гуляйте поздно.

Я замерла.

— Куда не гулять?

— На кухню. Ночью.

Вот тут замерли уже мы оба. Потому что он произнёс это так, будто наши ночные бдения на кухне — такая же естественная часть здешнего мира, как море за окном или Грим у камина. И то, что он может попросить меня не приходить слишком поздно, ну, просто уточнение к расписанию.

— Это был приказ? — осторожно уточнила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он чуть нахмурился. Тот самый почти незаметный жест, который означал: «я ищу формулировку, и все они меня не устраивают».

— Сегодня ночью мне, возможно, придётся долго говорить с Тареном. Если вы снова не будете спать и пойдёте на кухню, мы можем встретиться. А я не уверен, что сейчас это… разумно.

Меня словно пробило молнией, от макушки до пят.

— Почему?

— Потому что вчера мы оба были не очень рациональны.

Я уставилась на него. Фыркнула.

— «Не очень рациональны» — это теперь так называется?

— А как бы вы это назвали?

На язык хлынуло сразу с десяток определений. Ни одно не годилось для приличной беседы с королём за обеденным столом.

— Я бы назвала это «ночью, после которой я сожгла три кастрюли каши», — сказала я наконец. — И, кажется, четыре ложки.

— Вот именно, — спокойно ответил Морвен. — Я не хочу, чтобы сгорела четвёртая.

И вот тут мне стало ясно: он тоже боится. Не так, как я. Не шумно, не эмоционально, не с внутренними воплями и желанием спрятаться в кастрюлю. По-своему. Холодно, логически. Но боится. Того, что, если мы слишком быстро, слишком резко пойдём дальше, всё опять выйдет из-под контроля.

Это было… неожиданно трогательно. И ужасно неудобно, потому что в следующую секунду мне захотелось либо рассмеяться, либо обнять его, либо поцеловать. Ни один вариант не вписывался в рамки приличного поведения.

— Хорошо, — сказала я. — Я не приду на кухню ночью.

— Спасибо.

— Но если я не смогу уснуть и начну бесцельно шататься по коридорам, виноваты будете вы.

— Приму к сведению.

Да что ж такое-то.

К вечеру вся кухня стояла на ушах. Проверка запасов больше ничего не дала. Ваниль так и осталась единственной испорченной банкой, и это нервировало сильнее всего. Когда находишь одну заразу, всегда кажется, что это лишь верхушка. Что где-то в стене уже побежала трещина, а ты не знаешь, насколько глубоко.

Близнецы ходили тише воды, ниже травы. Даже Берта была молчаливее обычного. Хельга сохраняла привычную суровость, но я заметила: она трижды проверила запоры на своей полке. Она не боялась за мясо, просто кухня была её территорией. И кто-то посмел зайти сюда грязными сапогами.

Уже затемно Лейра заставила меня выпить отвар прямо на рабочем столе.

— Я не больна.

— Ты истощена.

— Я не…

— Рина.

В одно моё имя она умела уместить целую лекцию. Я выпила. Отвар был чудовищен.

— Если я когда-нибудь умру, — сообщила я, возвращая кружку, — то исключительно от твоих зелий.

— Неправда. Ты умрёшь от собственного упрямства.

— Это хотя бы достойно.

— Это будет глупо.

Мы помолчали. Потом Лейра тихо добавила:

— Я не шучу. Будь осторожна. Если сначала полезли в кладовую, а потом — в саму ваниль, значит, они не тычутся вслепую. Кто-то смотрит и учится. Кто-то понял, что бить надо по тонкому.

— И что самое тонкое? — спросила я, хотя ответ уже знала.

Лейра посмотрела на меня так, что уточнять не потребовалось.

Я.

Не кухня. Не сахар. Не специи.

Я.

Всё остальное можно заменить. Меня — нельзя.

Вот тут страх и пришёл. Настоящий. Холодный. Поздний. И от этого — особенно противный.

Не за себя даже. За то, что, если со мной что-то случится, Морвен снова ухнет в пустоту. Все эти секунды, минуты, его «мне нравится», «мне не всё равно», ночь на кухне, рука в руке, бульон, торт — всё оборвётся. Станет, как не было.

Нет. Этого я не могла допустить.

— Тогда им придётся очень постараться, — сказала я.

Лейра сжала губы.

— Не геройствуй.

— Я не геройствую. Я планирую.

— Это одно и то же, просто в твоём исполнении.

К ночи замок затих. Я честно пыталась выполнить обещание и не идти на кухню. Честно. Легла в кровать, укуталась в одеяло, закрыла глаза. Пролежала сорок минут, в течение которых успела: подумать о Морвене, подумать о ритуале, о ванили, о том, кто мог сунуться в кладовую, не стоит ли завести под подушкой нож (ведь нож под подушкой — это жутко неудобно), и ещё раз подумать о Морвене. После чего села на кровати и признала очевидное: сна не будет.

На кухню нельзя. Обещала. Ладно.

Я встала, накинула шаль, сунула ноги в тёплые тапки и решила просто дойти до галереи. Посмотрю на море, подышу. Воздух, как известно, полезен. Особенно когда у тебя в голове квартирует целый совет менталистов, один проклятый король и банка испорченной ванили.

Северная галерея ночью была пуста. Окна чернели, за ними тяжело ворочалось море. Волны разбивались о скалы внизу, и этот звук всегда действовал на меня странно: одновременно успокаивал и напоминал, какая я, в сущности, маленькая. А всё вокруг — огромное.

Я подошла к окну, положила ладони на холодный каменный подоконник и закрыла глаза.

Пять вдохов. Пять выдохов. Спокойно. Всё под контролем. Кухня под охраной. Запасы проверены. Лейра настороже. Каэль рыщет по замку с лицом человека, которому очень хочется кого-нибудь найти.

Морвен…

— Вы нарушаете договорённости, — раздался знакомый голос за спиной.

Я подпрыгнула. Натурально. Высоко. Так, что, если бы стояла не у окна, а у лестницы, скатилась бы кубарем до самого подземелья.

Развернулась. Морвен. Разумеется.

Тёмная рубаха, жилет, волосы растрёпаны сильнее обычного. Стоит в тени колонны с таким видом, будто простоял там последние лет четыреста и является частью архитектурного замысла. Очень в его стиле.

— Я не на кухне, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал достойно, а не как у человека, пойманного за попыткой стащить пирожное.

— Это формально верно.

— Значит, договор не нарушен.

— Значит, вы нашли лазейку.

— Я учусь у лучших.

Он шагнул ближе. Остановился в шаге от меня. Не касаясь, не нависая. Просто рядом.

— Тоже не спите? — спросила я.

— Тоже.

— Тарен?

— Тарен. И ещё Каэль. И ещё мысли.

— Мысли мешают заснуть?

— Ужасная болезнь. Не рекомендую.

Я фыркнула. Мы замолчали. Море шумело внизу, ветер шевелил края моей шали.

— С ванилью мне жаль, — сказал он вдруг.

Я повернула голову.

— Это наблюдение или сочувствие?

— Я пока не научился различать.

— Тогда будем считать, что сочувствие. Мне приятно.

Он посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Мне не нравится, что вам угрожают.

Это было сказано просто и ровно. Но внутри меня что-то сжалось и расправилось одновременно.

— Мне тоже, — сказала я.

— Это влияет на мою способность мыслить.

— В каком смысле?

Он помолчал.

— Я думаю о вас чаще, чем о том, кто именно лез в кладовую. Это нелогично.

— Нет, — тихо возразила я. — Это как раз очень логично.

Он перевёл взгляд на мои руки, лежащие на подоконнике. Потом снова поднял глаза.

— Можно?

Одно-единственное слово. Я кивнула.

Не всю ладонь сразу, как вчера. Сначала только пальцы. Потом сжал осторожнее, крепче, и тепло от этого простого жеста разлилось по мне так быстро, что пришлось задержать дыхание.

Проклятье. Опять. Мир, кажется, окончательно решил, что покой мне противопоказан.

Мы стояли у окна, глядя на море. Рука в руке. И я подумала: если бы кто-то сейчас увидел нас со стороны, ничего бы не понял. Две фигуры в полутьме. Никакой страсти, никаких театральных жестов. Просто мужчина держит женщину за руку. Просто.

И в этом «просто» и была вся беда. Потому что для меня оно уже значило больше всего на свете.

— Рина, — сказал Морвен тихо.

— М?

— Если станет совсем опасно, я всё равно отправлю вас домой.

— Нет.

— Это не обсуждение.

— Это как раз обсуждение.

— Вы невозможная женщина.

— А вы невозможный король.

Он чуть сжал мои пальцы.

— Согласен.

И в этот момент где-то внизу грохнула дверь.

Мы оба резко обернулись. Звук донёсся с этажа под нами, со стороны хозяйственного крыла. Потом ещё один. Потом шаги — быстрые, несколько человек. И чей-то окрик.

Морвен выпустил мою руку мгновенно. Всё тёплое, тихое, хрупкое, что было между нами в эту минуту, исчезло, как если бы на свечу надели колпак.

— Кухня, — сказал он.

Я уже бежала к выходу. Он догнал меня на лестнице. И в этот момент я наконец по-настоящему испугалась. Не за себя. За специи.

Сегодня будет тяжёлая ночь.