Глава 12 · «Горькие специи»

На следующее утро я проснулась с ощущением, что меня всю ночь катали по лестнице в бочке, а потом для верности оставили сушиться на ветру.

Голова была тяжёлая, руки ватные, магический резерв напоминал пустой котёл после армейского обеда, а душевное состояние вежливо обозначалось словом «сложно». Очень вежливо. Потому что, если честно, внутри у меня сидели одновременно восторг, ужас, нежность, тревога и одна очень деятельная мысль, которая бегала кругами и вопила: ты что творишь, Соларис⁈

Я села на кровати, завернувшись в одеяло, и уставилась в окно.

За окном был Валькерхольд. Серое небо. Серое море. Серый камень. Очень бодрит по утрам. Особенно когда ты провела предыдущий день, фактически признавшись в любви куриному бульону, а вечером выяснила, что через неделю можешь добровольно привязать себя к проклятому королю на всю жизнь.

Да. Обычное утро. Совершенно.

Я опустила ноги на пол, нащупала носки, натянула их и сказала сама себе вслух:

— Так. Сегодня ты не падаешь в обморок. Не жжёшь кашу. Не признаёшься никому ни в чём повторно. И ведёшь себя как нормальный человек. Обычный день, обычный человек, поняла?

Пауза.

— Хотя бы внешне. Ну, постарайся, а!

Это уже звучало более достижимо.

На кухне было тихо. Не в том смысле, что никого не было, нет. Хельга месила тесто, близнецы таскали мешки с мукой, Берта чистила что-то корнеплодное и подозрительное. Но после недели с эльморской свитой, дипломатических обедов и банкетов это всё равно ощущалось как тишина. Домашняя, рабочая, своя.

Грим лежал у очага и, услышав мои шаги, поднял голову. Посмотрел. Вильнул хвостом один раз. Тяжело, достойно, как и подобает существу его габаритов. Потом встал, подошёл и ткнулся носом мне в бедро. Какой же он милый, вот честное слово.

— Доброе утро и тебе, приятель, — сказала я, почесав его за ухом.

Грим закрыл глаза и тихо фыркнул. Ему было прекрасно. Его жизнь вообще была устроена правильно: спать, есть, любить хозяина и периодически выпрашивать мясо у меня. Никаких менталистов, ритуалов, романтических катастроф и пригоревших каш.

Завидовала ли я собаке? Недолго, но очень искренне.

— Ты сегодня двигаешься, как старая бабка после ярмарки, — заметила Хельга, не отрываясь от теста.

— Спасибо, очень поддерживает. Ты, как всегда, само очарование, Хельга.

— Это просто очень ценное замечание. Ты опять не спала?

— Спала. Немного. Кажется. Нет-нет, я уверена!

Хельга посмотрела на меня внимательнее. Потом на Грима, который приподнял свою пушистую собачью бровь. Потом снова на меня.

— А где король?

— В столовой, вероятно. Где ему ещё быть утром?

— Мгм, — сказала Хельга, и это её «мгм» означало примерно столько же, сколько у нормального человека длинная лекция с таблицами и выводами.

— Что? — насторожилась я.

— Ничего.

— Хельга.

— Ничего. Просто пёс обычно приходит к тебе после завтрака. Сегодня он ждёт тебя до завтрака. Значит, хозяин уже отправил его. Или отпустил. Или не стал удерживать. А это значит…

Она помолчала, выразительно глядя на меня.

— Это значит, что вы обе, — вставила Берта из своего угла, — ведёте себя как курицы перед дождём.

— Мы не курицы, — огрызнулась я.

— Ну да, — пробормотала Берта. — Одна горит, другая шипит, а толку одинаково.

Берта сегодня была в ударе. Хельга неожиданно хмыкнула. Близнецы дружно сделали вид, что ничего не слышали. Они вообще за последние недели выработали удивительный инстинкт: если вокруг начинается женский разговор с подтекстом, лучше немедленно стать частью мебели.

Я вздохнула.

— Ладно. Где моя каша?

— Уже варится, — сказала Хельга. — И я лично стояла рядом, пока она не дошла до нужной консистенции. Чтобы ты опять не начала смотреть в одну точку и думать о чём-нибудь неприличном.

— Я не думаю ни о чем таком неприличном, потому что я очень приличная!

Хельга посмотрела на меня так, что я почувствовала себя на редкость глупым ребёнком. Потом перевела взгляд на Грима, он лежал, закрыв глаза лапами. По-моему, пес тут был умнее всех вместе взятых. Потом она снова посмотрела на меня.

— Конечно.

Иногда я её ненавидела. Чаще всего, совершенно заслуженно.

Завтрак прошёл… странно.

Понимаете, не было драмы, было просто именно как-то не так. Словно мир за ночь сдвинулся на полшага влево, и всё осталось прежним, но это была лишь иллюзия.

Я вошла в малую столовую с кашей, и Морвен уже сидел за столом. Обычный утренний король: камзол тёмный, волосы светлые, лицо ровное и спокойное. Только вот голову он повернул ко мне ещё до того, как я поставила тарелку. Сразу. Как будто услышал не шаги, а ощутил присутствие. И я ведь теперь понимала, что он не ждал кашу, а ждал именно Рину с тарелкой.

Проклятье, как же быстро человек привыкает к тому, что его ждут.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь держаться нейтрально.

— Доброе утро, — ответил он.

Я поставила перед ним завтрак. Сегодня с магией, но обычной, мягкой, безопасной. Немного корицы, немного мёда, немного утреннего уюта. Без экспериментов. После вчерашнего ни у меня, ни у Лейры не было желания каждый день устраивать магический прорыв уровня «светилось ползамка». Да, я бы и не смогла.

Морвен взял ложку, попробовал и на несколько секунд замер.

Я внутренне подобралась. Потому что после вчерашнего любое промедление с его стороны воспринималось как: «сейчас что-то будет». Очень хочется когда-нибудь дорасти до человека, который на всё реагирует спокойно. Но, боюсь, для этого я просто не предназначена.

— Сегодня корица, — сказал он.

— Да.

— Мягче, чем обычно.

— Я убавила на щепотку.

— Почему?

Я села напротив, разгладила салфетку на коленях и только потом ответила:

— Потому что после вчерашнего не хотела бить вас сразу всем спектром.

Он посмотрел на меня своими красивыми глазами. Интонация отсутствовала. Но я уже знала, как читать маленькие паузы между словами.

— Это разумно, — сказал он.

— Спасибо. Хоть кто-то в этой комнате считает меня разумной.

— Здесь три живых существа, включая Грима.

— Грим считает меня источником мяса. Это не засчитывается.

Грим из-под стола тихо стукнул хвостом. Возразить ему было нечего.

Морвен ел. Я ела. Мы молчали. И в этом не было неловкости. Вот что пугало сильнее всего. Раньше тишина между нами была либо рабочей, либо тяжёлой, либо наполненной недосказанностью. Теперь она стала… естественной. Как будто мы давно так сидим по утрам. Как будто мне всегда положено быть напротив него, а ему — ждать, когда я принесу тарелку.

Это было опасно. Для сердца. Для разума. Для профессиональной дистанции.

Особенно для профессиональной дистанции. Она у меня за последние дни и без того последнее время пошатнулась.

— Рина, — сказал Морвен после нескольких минут.

— Да?

— Сегодня вы устали меньше, чем вчера.

Я подняла глаза.

— Вы сравниваете степень моей усталости по дням?

— Да.

— Зачем?

Он чуть склонил голову. Его обычный жест. Только теперь я слишком хорошо знала, что этот жест означает внимание, а не просто вежливое слушание.

— Потому что это влияет на еду. И на вас. И, следовательно, на меня.

Логично. Как всегда логично. И всё равно почему-то это звучало слишком… лично.

— Сегодня не будет бульона с признаниями, — сказала я сухо.

— Жаль, — ответил он так же сухо.

Я уронила ложку.

Просто уронила. Она звякнула о край тарелки, потом о стол, потом бесславно съехала мне на колени, а я сидела и смотрела на Морвена с чувством, будто на меня только что уронили потолок.

Он поднял бровь. Еле заметно. Но поднял.

— Это была шутка? — спросила я с подозрением.

— Возможно.

— Морвен.

— Да?

— Вы становитесь опасны.

— Я король. Это входит в должностные обязанности.

Я уставилась на него, потом фыркнула и рассмеялась, а он просто продолжал есть кашу с тем же невозмутимым лицом, словно не делал сейчас со мной что-то абсолютно необычное.

Даже не знаю, что бесило сильнее: то, что он шутил так сухо, что половина двора наверняка не замечала, или то, что я уже начала различать оттенки его этого сухого юмора лучше, чем собственное настроение по утрам.

Когда человек начинает понимать шутки проклятого короля по микродвижению брови, с ним уже всё. Можно заворачивать в простыню и нести, или везти.

После завтрака я направилась к себе с твёрдым намерением хотя бы полчаса полежать, прежде чем снова идти на кухню. Намерение было прекрасное, разумное и прожило ровно до второго поворота в коридоре.

Потому что за вторым поворотом меня ждал Каэль.

Стоял, как всегда, так, будто случайно занял собой половину прохода и совершенно не понимает, почему людям приходится его обходить.

— Рина.

— Каэль. Если вы сейчас скажете «нужно поговорить», я сделаю вид, что внезапно оглохла.

— Нужно поговорить.

— Проклятье.

Он пропустил мою реакцию мимо ушей с тем выражением, с каким люди пропускают мимо ушей лай собаки, если знают, что собака не укусит.

Мы зашли в малый кабинет. Я села, даже не дожидаясь приглашения. Ноги держали не так чтобы твердо. Каэль остался стоять. Он вообще сидел так редко, что иногда мне казалось: если посадить Каэля на стул, стул сочтёт это личным оскорблением и развалится.

— Что случилось? — спросила я.

— На кухне нашли кое-что. Вы там были с утра?

— С утра до завтрака? Конечно была. Я там работаю. И что значит нашли кое-что?

— Того, что там еще вчера не было.

Я выпрямилась.

— И что там не было⁈ Каэль, прекратите говорить уже загадками!

Каэль положил на стол маленький свёрток. Аккуратно развернул ткань. Внутри лежал сероватый порошок.

Мне не понравился один его вид. Сразу. Есть такие вещи, которые ты ещё не опознал, но уже чувствуешь: дрянь.

— Нашли у кладовой, где вы держите специи, — сказал Каэль. — Следы на полу. На ручке. На мешке с сахаром. Немного. Почти смыли.

Я наклонилась, понюхала и мгновенно отдёрнулась.

— Что это за мерзость?

— Надеялся, что скажете вы.

Я стиснула зубы. В нос ударила сухая, металлическая, почти меловая вонь. Не яд, это точно. Но что-то очень знакомое по академическим пособиям гильдии.

— Подавитель, — сказала я медленно. — Не сильный. Не смертельный. Но если бы попал в еду или в мои рабочие смеси, магия бы пошла криво. Или сдохла совсем. Зависит от дозы.

— То есть проверка, — подытожил Каэль.

— Или предупреждение.

Он кивнул. Лицо его не изменилось, но в этом и была проблема. Когда у Каэля не менялось лицо, обычно это означало, что внутри него уже кто-то мысленно ломает чужие кости.

— Кто знал, где вы храните специи? — спросил он.

— Все, кто работает на кухне. Хельга. Близнецы. Берта. Вы. Лейра. Иногда Грим, но у него лапы, и он вряд ли умеет открывать мешки.

Каэль пропустил шутку мимо. Я не обиделась. Сейчас было не до шуток.

— Из посторонних?

— Никто. Я после истории со списком держу всё под замком. Даже корицу. Особенно корицу.

— Значит, либо кто-то свой, либо очень хорошо подсмотрели.

Мне стало холодно. Не валькерийским привычным холодком под каменными сводами. Другим. Тем, который идёт изнутри, когда вдруг понимаешь: всё по-настоящему. Не теория. Не «когда-нибудь Тарен заметит». Не «может быть, менталисты что-нибудь попробуют». Уже попробовали. Уже залезли на кухню. Уже тронули мои специи.

Мои специи.

Тут я окончательно перестала быть испуганной женщиной и превратилась в яростного кулинара. Это, надо сказать, состояние гораздо опаснее.

— Найду и убью, — сказала я спокойно.

Каэль посмотрел на меня. Оценил. Подумал.

— Очередность предлагаю обсудить позже. Пока без самодеятельности. Я уже удвоил охрану кухни.

— Каэль, я повар, а не государственная тайна.

— В этом замке вы и то и другое.

— Это не смешно.

— Я не шутил.

Вот за что я его любила. Не в смысле романтики, нет. В смысле надёжности. Если Каэль говорил «я не шутил», это значило, что он уже мысленно расставил людей, проверил двери и приготовился вырвать горло любому, кто сунется. Очень успокаивает. Если не думать, что сунуться могли изнутри.

— Морвен знает? — спросила я.

— Пока нет. Сначала хотел услышать вас. Что это, и насколько опасно.

— Сам по себе порошок не катастрофа. Это не яд. Но если его подмешать в мою рабочую смесь, эффект может быть разным. От «еда не сработает» до «магия сойдёт с рельс и ударит куда попало». А куда попало в нашем случае это король.

Я замолчала. Мы оба подумали об имбире.

— Понял, — коротко сказал Каэль.

Я посмотрела на порошок ещё раз. Потом на свои руки. Потом на капитана.

— Это из-за меня.

— Нет, — жёстко сказал он.

— Из-за моей еды. Из-за того, что я делаю. Из-за него. Из-за…

— Рина.

Он сказал это так, что я подняла голову.

— Не бери на себя чужую вину. Кто бы это ни сделал, решение принял он. Не ты.

Я открыла рот. Закрыла. Иногда Каэль говорил всего одну фразу, и этой фразы хватало больше, чем целой речи.

— Хорошо, — сказала я тихо.

— И ещё. С сегодняшнего дня ничего не оставляешь без присмотра. Вообще ничего. Ни специи, ни сахар, ни воду для бульона, ни даже соль. Если выходишь из кухни — запираешь. Если нужна помощь, зовёшь. Если кто-то новый появится рядом с запасами, мне сообщают сразу.

— А если это кто-то старый?

— Тогда мне сообщают ещё быстрее.

Он завернул порошок обратно в ткань. Сунул свёрток за пазуху. Встал. Помедлил.

— И постарайся сегодня не делать ничего… избыточного.

Я посмотрела на него с усталой подозрительностью.

— «Избыточного» — это что, по вашей классификации?

— Светящийся бульон, например.

Я закрыла лицо руками.

— Вы уже всё обсудили?

— Со мной обсудила Лейра. Очень содержательно. С применением терминов, от которых я теперь хочу пить.

— Она любит термины.

— Она любит издеваться.

— Это тоже.

Каэль впервые за весь разговор едва заметно смягчился.

— Ты поняла, что я имею в виду?

— Да. Сегодня без подвигов. Только нормальная магия. Только работа.

— Хорошо.

Он уже дошёл до двери, когда я окликнула его:

— Каэль.

— Что?

— Спасибо.

Он обернулся через плечо.

— За что именно?

— За то, что стоите между мной и остальным миром с лицом человека, который искренне не против этот мир придушить.

Пауза.

— Это моя работа, — сказал и вышел.

Врет, подумала я. Но врет красиво.

Я решила вернуться в комнату за шалью, от магической перегрузки меня стало знобить даже сильнее чем обычно.

А когда пришла на кухню, там ждали сразу три беды.

Во-первых, Хельга, у которой лицо было такое, будто она уже знает всё, а если не знает, то обязательно узнает, и лучше мне не пытаться это скрывать.

Во-вторых, Лейра, сидящая прямо на столе, что для Лейры было эквивалентом крика «у нас проблема».

И наконец, Морвен. Он стоял у окна в дальнем конце кухни. Молча. Без камзола, только в тёмной рубашке и жилете. Светлые волосы чуть растрёпаны. И если бы кто-нибудь спросил меня, что именно в этой картине было неправильным, я бы сказала: король не должен приходить на кухню днём, когда у повара рабочее время, и все кругом в муке. Но вот он был здесь. И смотрел на меня так, будто я новая логическая задачка.

Сердце у меня сделало нехорошее движение. Из разряда тех, после которых кулинары обычно хватаются за столешницу.

— Ваше Величество, — сказала я автоматически.

— Морвен, — поправил он.

При Хельге. При Лейре. При близнецах, которые замерли с мешком муки так, будто их сейчас будут посвящать в какую-то тайную секту.

Сначала я покраснела с ног до головы, жар поднялся резко и стремительно. Потом поняла, что Хельга рядом со мной стала тише. Как огромный медведь, который почуял запах крови, и теперь внимательно наблюдает.

— Морвен, — повторила я.

— Мне сказали, вы сегодня не будете делать ничего избыточного, — сказал он.

Лейра закашлялась в кулак. Очень подозрительно похоже на смех.

— Кто именно вам это сказал? — я прищурилась.

— Каэль. Дословно. «Без подвигов. Без сияния. Без попыток выпотрошить себя на тарелку.»

Я закрыла глаза.

— Он не имел права так формулировать.

— Я бы сказал, формулировка точная.

— Приятно знать, что мои страдания радуют весь двор.

— Не весь. Только ближний круг.

Хельга издала звук, который при некотором воображении можно было принять за кашель. Учитывая, что Хельга не кашляла даже зимой, я сделала вывод: да, ближний круг веселится.

— Зачем вы пришли? — спросила я, потому что, если бы разговор продолжился в этом ключе, я бы либо смутилась уже до состояния варёной свёклы, либо начала бросаться в людей половниками.

Морвен посмотрел на Лейру. Потом на Хельгу. Потом на близнецов, которые всё ещё изображали мешки с мукой, только очень испуганные.

— Поговорить.

— Здесь? — уточнила я.

— Нет. Но если я позову вас официально, весь замок решит, что вы снова сварили что-то светящееся. Я решил сберечь вашу репутацию.

Я уставилась на него.

— Вы издеваетесь всё лучше.

— Я развиваюсь.

Ладно. Всё. Хватит. Это невозможно. Нельзя вот так стоять посреди кухни, рядом с Хельгой и Гримом, и говорить сухим ровным голосом вещи, от которых у женщины подкашиваются колени.

— Хорошо, — сказала я. — Дайте мне десять минут.

— Пять.

— Семь.

— Шесть.

— Вы ужасный человек.

— Согласен. Жду вас в северной галерее.

Он развернулся и вышел, а я стояла посреди кухни и чувствовала на себе взгляды всех присутствующих.

Первой заговорила, конечно, Хельга.

— Мужчина, — сказала она с глубочайшим удовлетворением.

— Заткнись, — ответила я беззлобно.

— Король, — уточнила Лейра.

— Я вас обеих уволю.

— Ты не можешь уволить меня, — заметила Лейра. — Я вообще здесь не работаю.

— Очень жаль.

Хельга подошла, поправила мне ворот платья, как будто я была младшей сестрой, а не мастером гильдии.

— Иди, — сказала она. — Только не упади там в обморок. Мне потом тебя отпаивать.

— Я не падаю в обморок.

— Вчера ты была близка.

— Это был магический откат!

— Конечно.

Почему у меня вообще появились люди, которые знают меня слишком хорошо? Это невероятно неудобно.

Морвен ждал меня в северной галерее.

Это было новое для меня место, Хельга объяснила, как найти. Узкий длинный коридор с высокими окнами, выходящими на море. Здесь явно редко бывали люди, слишком холодно, слишком далеко от жилых покоев. Зато тихо. И красиво, если честно. По-валькерийски красиво: блеклый свет, мрачное море, белая пена на чёрных скалах.

Он стоял у окна, заложив руки за спину. Услышав мои шаги, обернулся.

— Шесть минут.

— Это очень быстро, учитывая, что мне пришлось объяснять трем женщинам, почему я внезапно ухожу.

— Женщины не поверили?

— Женщины вообще мало во что верят. Особенно если перед ними стоит король и говорит «мне нужна Рина» таким тоном, будто это совершенно ничего не значит.

Он молчал пару секунд.

— А что это значит?

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела в окно. На море. На чаек. На всё, что угодно, только не на него.

— Вот именно, — пробормотала я. — Вот именно поэтому женщины и не верят.

Морвен подошёл ближе. Не вплотную, но ближе. Достаточно, чтобы я почувствовала его присутствие физически. Пространство вокруг него всегда менялось, когда он подходил близко.

— Каэль рассказал о порошке, когда я вышел сюда, — сказал он. И голос его сразу стал другим. Жёстче. Собраннее. Королевским. — Что это было?

— Подавитель. Не сильный. Но неприятный. Если бы попал в еду, всё могло пойти криво.

— Насколько криво?

— Зависит от дозы. В худшем случае мы бы повторили историю с имбирём, только без предупреждения.

Его лицо не изменилось. Но глаза стали тише. Глубже. Как море перед штормом, когда волны ещё ровные, а воздух уже тяжелеет.

— Это все очень плохо.

Я вздохнула.

— Да.

Мы помолчали. Ветер за окнами бился в стекло. Где-то внизу кричала чайка. Очень подходящий звук для разговора о том, что кто-то лезет в мои специи.

— Рина.

— Что?

— Если ситуация станет опасной, вы уедете.

Я посмотрела на него так резко, что у меня хрустнула шея.

— Нет.

— Это не обсуждение.

— Это как раз обсуждение, Морвен, потому что я уже здесь, и я никуда не уеду.

— Вы уедете, если я прикажу.

— Попробуйте.

Он посмотрел на меня. Я на него. Ветер бился в окна, чайка орала, а мы стояли посреди северной галереи и мерялись упрямством. Прекрасный день.

— Вы не послушаетесь, — сказал он наконец.

— Конечно нет. Я солиренка. У нас непослушание в крови.

— У вас ещё и безрассудство в крови.

— А у вас в крови идиотские идеи про то, что можно меня куда-то отправить, и всё само собой решится.

— Я пытаюсь вас защитить.

Я шагнула к нему. Сама не заметила как.

— А я не хочу, чтобы меня от вас защищали. Я хочу быть рядом. И если кто-то полез в мои специи, это не повод отправлять меня домой, это повод крепче запереть кладовую и, может быть, сломать пару чужих рук.

Пауза.

— Это была фигура речи? — спросил Морвен.

— Это было обещание.

Он смотрел на меня долго. Спокойно. Почти бесстрастно. Но я уже знала: чем спокойнее он снаружи, тем внимательнее думает внутри.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Да.

— Почему остаетесь?

Я рассмеялась тихо и очень зло.

— Серьёзно? После всего? Вы правда задаёте этот вопрос?

— Да.

— Потому что вы здесь, Морвен. Потому что я уже не могу сделать вид, что вы для меня просто работа. Потому что кто-то должен стоять между вами и этой дрянью. Потому что, если я уеду, я всю жизнь буду знать, что сбежала. И потому что… — я осеклась, прикусила язык, но было поздно.

Он ждал. Просто стоял и ждал, как умеет только Морвен. Не торопя, не давя. И это было хуже любого допроса.

— И потому что? — тихо спросил он.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла. Встретилась с его взглядом.

— И потому что мне не всё равно, что с вами будет.

Вот. Не «люблю». Не «жить без вас не могу». Просто «не всё равно». В моём исполнении это было почти признание. На его языке, вообще приговор.

И он понял. Конечно понял.

— Мне тоже не всё равно, — сказал он.

Очень ровно. Очень спокойно. Без надрыва и пафоса. Так, как будто констатировал факт. Но я-то уже знала цену этим его фактам. «Мне не всё равно» в устах человека, который шесть лет жил с «мне всё равно», звучало громче любого крика.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри опять поднимается то самое опасное тепло. Глубокое. Тихое. Настоящее.

— Морвен.

— Да?

— Вы понимаете, что после таких фраз у меня снова начнут гореть каши?

— Тогда я распоряжусь увеличить запас овсянки.

Я закрыла лицо руками и тихо застонала.

— Вы невозможный человек.

— Знаю. Вы часто повторяете.

— Я ещё и не такое буду повторять.

— Не сомневаюсь.

Он сказал это так спокойно, что я рассмеялась. И в этот раз он не отвёл взгляд. Смотрел, как я смеюсь, как морщится нос, как выбиваются кудри из-за уха. Смотрел так, что мне пришлось стиснуть пальцы в кулак, чтобы не сделать что-нибудь ужасно глупое. Например, подойти ещё ближе. Или самой взять его за руку. Или вообще забыть, что в мире существуют Тарен, менталисты и опасность.

К счастью, мир сам напомнил о себе.

Из дальнего конца галереи донеслись шаги. Быстрые, уверенные. Каэль.

Он появился из-за поворота с лицом человека, который уже принял несколько решений и ни одно не сулит окружающим ничего хорошего.

— Ваше Величество. Рина. Простите.

Это «простите» в устах Каэля означало примерно «сейчас всё станет хуже».

— Что? — одновременно спросили мы.

Каэль посмотрел на Морвена, потом на меня, потом на окно, словно выбирая, кому сообщать плохие новости первым. Выбрал, как водится, обоим.

— В кладовой нашли ещё один след. Проверили магией. Не эльморский.

— А чей? — спросила я.

— Кто-то из своих., — ответил он мрачно.

И вот тут до меня дошло в полной мере.

Одно дело — внешняя угроза. Эльмор, менталисты, принцессы, политика. Это страшно, да. Но понятно. А вот когда кто-то лезет в твои специи изнутри. Из тех, кто ходит с тобой по одним коридорам, ест один хлеб, говорит на одном языке, кланяется тому же королю — это уже другое.

Это не угроза. Это гниль.

Морвен ничего не сказал. Даже лицо не изменилось. Но в воздухе рядом с ним стало холоднее. Едва заметно. Совсем чуть-чуть. Как бывает перед снегом.

— Каэль, — сказал он.

— Да, Ваше Величество.

— Никого не выпускать из замка без проверки. Никого не впускать без моего ведома. Кухню закрыть. Запасы пересмотреть полностью.

— Уже делаю.

— Лейру к нам.

— Уже послал.

Он повернулся ко мне.

— Рина. С сегодняшнего дня вы никуда не ходите не одна. Ни на кухню, ни в свою комнату, ни в кладовую. Если вам это не нравится, можете считать, что я злоупотребляю властью.

— Вы злоупотребляете властью, — сказала я автоматически.

— Хорошо. Значит, мы поняли друг друга.

И вот тут, именно в этот момент, я вдруг отчётливо поняла две вещи.

Первая: он действительно напуган. Настолько, насколько человек в его состоянии вообще может быть напуган. Не за себя. За меня.

Вторая: дальше будет только хуже.

И, странное дело, вместо того чтобы испугаться сильнее, я почувствовала почти облегчение. Потому что неопределённость кончилась. Враг перестал быть тенью. Он был здесь. В замке. Рядом.

А значит, его можно было найти.

И если у меня к этому моменту ещё оставались какие-то иллюзии насчёт «может, само рассосётся», то они закончились там же, в северной галерее, между морем за окном, Каэлем с лицом палача и Морвеном, который стоял слишком близко и говорил слишком спокойно.

Война началась по-настоящему.