Глава 15 · «Правда на вкус горчит»

Наутро я была жива, зла и голодна.

Что в моём случае означало практически полное выздоровление.

Отравление, если верить Лейре, действительно оказалось не смертельным и даже не особенно изобретательным. Смесь подавителя и ядовитой дряни для постепенного изматывания магического канала. Если бы мне досталось больше, я бы слегла надолго. Если бы меньше, вообще не заметила бы. А так вышло ровно настолько мерзко, чтобы выбить меня из строя, напугать всех вокруг и окончательно испортить мой характер на ближайшие дни.

Лейра с утра торжественно заявила, что я ещё слишком слаба для кухни.

Я с не меньшей торжественностью заявила, что, если она не выпустит меня из комнаты, я начну кидаться в людей подушками, а потом, когда закончатся подушки, перейду на прикроватные тумбочки.

Лейра посмотрела на меня так, как смотрят целители на особенно энергичных пациентов: с усталостью, раздражением и обречённым пониманием, что эта зараза всё равно встанет и пойдёт.

— Час, — сказала она. — Один час на кухне. Потом возвращаешься и лежишь.

— Два.

— Один.

— Полтора.

— Один. И если я увижу тебя с кастрюлей больше трёх литров, я тебя оглушу.

— Это незаконно.

— Это медицинская необходимость.

— Ты чудовище.

— Это у нас взаимно.

В итоге я выиграла час и десять минут, что считала грандиозной дипломатической победой.

Когда я спустилась на кухню, меня встретили так, будто я воскресла. Было приятно.

Близнецы вытянулись. Хельга окинула меня взглядом от макушки до ботинок. Берта, не переставая чистить репу, сказала:

— Живая. Ну и хорошо. А то без тебя тут даже чеснок скучный.

Я остановилась, грозно обвела кухню взглядом.

— Тут все уже знают про чеснок?

Тишина. Очень красноречивая тишина.

Потом Эрик кашлянул. Торин уставился в потолок. Хельга занялась ножом так сосредоточенно, будто собиралась его женить. Берта продолжила чистить репу с видом человека, который ничего не говорил и вообще последние сорок лет молчал.

Я медленно перевела взгляд с одного лица на другое.

— Вы все знаете про суп.

— Весь замок знает про суп, — вздохнула Хельга. — Король пришёл ко мне на кухню, надел фартук задом наперёд и сказал: «Мне нужен рецепт лечебного супа, потому что Рина отравлена». Ты правда думала, что после этого кто-то будет молчать?

Я закрыла лицо руками.

— Пожалуйста, скажи, что хотя бы про фартук задом наперёд — враньё.

— Нет, — сказал Торин неожиданно живо. — Это правда. И он ещё сначала взял нож для мяса, чтобы резать чеснок.

— А потом держал половник, как меч, — добавил Эрик.

— И Берта орала на него, — вставила Хельга с явным удовольствием. — Так, как на тебя орёт. Даже лучше. Я не знала, что у Берты есть столько интонаций.

Берта фыркнула.

— Кто-то же должен был объяснить мужчине, что чеснок не рубят с лицом человека, идущего на казнь.

— Всё, — сказала я в пространство. — Я ухожу. В другой замок. Где меня никто не знает.

— Поздно, — заметила Лейра с порога, как обычно появившись буквально из ниоткуда. — Тут уже ставки делают.

— Какие ставки⁈

— На то, кто из вас двоих первым скажет это вслух.

Я медленно повернулась.

— Лейра.

— Что?

— Когда-нибудь я тебя отравлю.

— Уже пытались. Не впечатлило. Но ты, конечно, можешь попытаться.

Она хмыкнула. Хельга отвернулась к столу. Очень подозрительно подрагивающими плечами. Смех она скрывала, видите ли. Хельга. Смеялась. Надо было записать дату в календарь.

— Ладно, — сказала я, выпрямляясь. — Всё. Хватит. Мы серьёзные взрослые люди. У нас кухня под угрозой, в замке кто-то травит продукты, мне надо работать, а вы ведёте себя как стая восторженных кур.

— Тогда у нас очень романтичный курятник тут, между прочим, — заметила Лейра.

— Я убью тебя первой.

— Встань в очередь, — буркнула Хельга. — Ты ему, кстати, в лицо сказала, что суп — преступление против кулинарии. И ты до сих пор здесь, и даже не в подземелье за оскорбление короны. По местным меркам это практически предложение руки и сердца.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что Хельга была права. И Лейра была права. И вообще всё было правдой, включая то, что я своими руками вручила королю Валькерии тарелку и объявила, что его суп — покушение на кулинарию. А он после этого почтии улыбнулся.

— Потрясающе, — сказала я. — Просто потрясающе. Прекрасно жить в замке, где любой твой поступок становится частью народного фольклора быстрее, чем остывает каша.

— Зато ты у нас теперь легенда, — сказала Лейра. — Южная повариха, которая выжила после отравления, довела короля до кухни и высказала ему в лицо всё, что думает о его кулинарных способностях. Это запоминается.

Я тяжело вздохнула.

— Десять минут назад я ещё хотела жить.

— Неправда, — сказала Берта. — С самого утра видно, что хочешь. Вон глаза блестят.

Иногда я подозревала, что старуха видит людей насквозь и получает от этого искреннее удовольствие.

Работать было тяжело. Физически я уже была почти в порядке, только слабость накатывала волнами, и руки иногда дрожали, если слишком долго держала нож. Тяжело было потому, что в замке напряжение висело в воздухе. Стража у кухни усилилась. Каэль дважды заходил лично. Один раз просто проверил замки, второй принёс список тех, кто имел доступ к кладовой в последние трое суток.

Список оказался неприятно коротким.

Мы. Кухня. Стража. Несколько служанок. Один кладовщик. И два человека из внутреннего обслуживающего круга покоев Вирен.

Вот тут Лейра подняла голову от записей.

— Повтори.

Каэль ткнул пальцем в имена. Я не знала этих людей, но по тому, как изменилось лицо Лейры, поняла: это важно.

— Что? — спросила я.

Она не ответила сразу. Подошла ближе, взяла лист, перечитала. Потом посмотрела на Каэля.

— Эти двое до сих пор в замке?

— Да. Служат давно. После смерти младшего принца их перевели в хозяйственное крыло.

— А Вирен?

— В северном крыле. Под негласным надзором, как всегда. Почему?

Лейра положила лист на стол очень аккуратно. Слишком аккуратно.

— Потому что я их помню.

Тишина на кухне стала плотной, как слишком густой соус.

— Откуда? — спросил Каэль.

— Из той зимы, когда на Морвена наложили проклятие.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Даже близнецы перестали шуршать мешками.

— Объясни, — сказал Морвен за моей спиной.

Я резко обернулась. Король стоял в дверях кухни. И я не слышала, как он вошёл.

Мужчина зашел на кухню, остановился у стола, посмотрел на лист, потом на Лейру.

— Объясни, — повторил он.

Она медленно кивнула.

— Я запомнила этих двоих, потому что видела их в ночь после проклятия. У меня плохая память на лица, но во время стресса восприятие обостряется. Одна из служанок Вирен прибежала тогда в лечебницу с истерикой. Кричала, что в покоях леди творится что-то страшное, что все двери заперты, что младший принц плачет, а сама Вирен не позволяет никому войти. Я пошла с ней. Эти двое стояли у дверей. Не пустили. Сказали, что её светлость молится.

— И ты ушла? — резко спросила Морвен.

Лейра посмотрела на него тяжелым взглядом.

— Мне было двадцать четыре. Я была младшей травницей при дворе. За дверью стояли два вооружённых человека из личного круга королевы. И я слышала, как за дверью кто-то читает заклинание. Думаешь, я не пыталась пройти? Я пыталась. Меня оттолкнули.

Морвен кивнул, принимая объяснение. Лейра выдохнула, недовольство короля — это не то, что ты хочешь получить при любом раскладе.

— Наутро вы были прокляты. Официально, конечно, это был магический срыв неизвестной природы. Неофициально не произошло ничего. Тишина. Эти двое остались при Вирен. Потом их тихо убрали с глаз, но не из замка.

Каэль выругался. Негромко, но так, что даже Берта уважительно подняла брови.

Морвен стоял совершенно неподвижно. Только пальцы на столе лежали слишком ровно. Слишком правильно. Как если бы внутри него сжалась невидимая пружина, и он стоял и изо всех сил делал вид, что все хорошо.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что покушение на Рину может вести к Вирен.

— Я хочу сказать, что это первая реальная ниточка за шесть лет, — ответила Лейра. — И она очень дурно пахнет.

— Я бы сказала жестче, — пробормотала я.

Каэль выступил вперед:

— Я займусь этим.

— Нет, — сказал Морвен.

Все замолчали.

Король поднял взгляд на друга. И в этом взгляде не было эмоций. Ни злости. Ни боли. Ни даже холодного гнева, который хотя бы можно понять и объяснить. Там была чистая, безупречная, страшная ясность.

— Ими займусь я.

У меня под ложечкой неприятно заныло. Потому что когда он говорил так: очень ровно, очень спокойно, становилось по-настоящему страшно.

— Морвен, — осторожно начала я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня.

И именно в этот момент я окончательно осознала, насколько чудовищна его ситуация.

Любой другой человек в такой момент чувствовал бы ярость. Предательство. Боль. Ненависть. Хоть что-то. А он стоял, зная, что ниточка может вести к женщине, которую много лет называл семьёй, и не мог почувствовать даже права на собственное горе. Только понимал умом. Только видел логику. Только собирался действовать.

Это было хуже, чем если бы он кричал.

— Что? — спросил он.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что что тут скажешь? «Мне жаль»? От этой фразы не было бы толку. Не ему.

Поэтому я подошла к нему ближе. Совсем близко. Так, что Хельга перестала делать вид, будто режет лук, а Каэль стал смотреть в противоположную стену с той сосредоточенностью, с какой военные смотрят на карту перед боем.

Я просто взяла Морвена за руку. При всех. Совершенно неприлично. Совершенно не по этикету. Совершенно не ко времени. Но это было единственное, что имело смысл.

Он не отдёрнул ладонь. Не напрягся. Не удивился внешне. Просто чуть повернул кисть и сжал мои пальцы в ответ.

На кухне повисла тишина, в которой слышно было, как кипит суп в дальнем котле. Хельга увидела этот жест и не отвела взгляд. Просто стояла с ножом в руке, смотрела на наши руки и молчала. У неё было лицо человека, который понял всё раньше нас самих и теперь ждал, когда мы догоним. Она не улыбалась, но что-то в её глазах потеплело. Лейра, конечно, закатила глаза. Я спиной чувствовала, как она делает это с особым, медицинским цинизмом. Берта просто хмыкнула. По-доброму так.

Но мне было уже все равно. Я в одночасье перешла какую-то черту у себя в голове, которую создала себе сама. Которую Морвен преодолел гораздо быстрее меня. И сейчас я просто стояла и крепко сжимала руку мужчины, который стал для меня так много значить.

— Я рядом, — сказала я тихо.

Вот и всё. Просто факт. Самый полезный вид правды.

Морвен смотрел на меня. Глаза пустые, лицо неподвижное, но пальцы были тёплыми, живыми и крепко сжимали мою руку в ответ.

— Хорошо, — сказал он.

И если бы кто-то не знал нас так, как знала уже я, то никогда бы не понял, что это «хорошо» значит примерно столько же, сколько у нормального человека «спасибо, не уходи».

Дальше всё закрутилось очень быстро.

Каэль ушёл с двумя людьми за служками Вирен. Лейра закрылась у себя с архивами и тетрадями, чтобы вспомнить всё, что может о той зиме. Хельга отправила близнецов наводить порядок в кладовой и резать только все, что не взрывается и не шевелится.

Я осталась на кухне. И вот тогда меня стало накрывать.

Когда шум схлынул. Когда все разошлись по задачам. Когда в моих руках оказался обычный пучок петрушки, который надо было мелко нарубить к ужину. Когда нож начал стучать по доске, а голова вдруг опустела.

Нож в моих руках остановился.

— Не думай, — сказала Хельга, не поднимая головы от мяса.

— Я не думаю.

— Врёшь.

— Да.

— Тогда режь и думай руками. Это полезнее.

Я глубоко вдохнула. Рубить петрушку действительно проще, чем разбираться с собственным страхом. Петрушка хотя бы не смотрит на тебя спокойными глазами и не заставляет сердце биться в сумасшедшем ритме.

Работа спасала. Всегда спасала. Лук требует внимания. Мясо — времени. Соус — терпения. Когда у тебя на плите три кастрюли, а под рукой нож, мир хоть ненадолго снова становится управляемым.

Почти.

— Рина.

Я подняла голову. Передышка была недолгой. Морвен вернулся на кухню.

Слишком часто для короля он стал тут появляться. Это нарушает мое душевное спокойствие! Для человека, которого ещё месяц назад невозможно было представить здесь, среди муки, горячих котлов и криков Хельги. Ну, невозможно же работать в таких душераздирающих условиях…

— Да? — максимально вежливый голос, я же профессионал.

— Ужин сегодня подай позже.

— Почему?

— Мне нужно допросить тех двоих.

Я вытерла руки о фартук. Посмотрела на него внимательнее. Кашлянула, но решила уточнить:

— Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Пауза. Он явно задумался.

— Нет, — наконец ответил Морвен.

И добавил после секунды:

— Но я хочу прийти потом к тебе.

Ох.

Ну вот почему он так делает? Почему говорит простые вещи таким тоном, что внутри сразу становится мягко, горячо и невозможно?

— Хорошо, — сказала я.

— Ты не должна ждать.

— Я всё равно буду.

Он чуть прищурился. Совсем немного. Почти незаметно. Но это был его вариант удивления.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Потому что ты потом всё равно придёшь сюда. Или в столовую. Или просто будешь ходить по замку с лицом человека, который очень не хочет никого убивать, но может передумать. А я не люблю, когда ты так ходишь.

Уголок его рта дрогнул. На полмгновения. Почти ничего, но я увидела.

— Это было наблюдение или забота? — спросил он.

— Это было раздражение.

— Понял.

— И немножко забота.

— Тоже понял.

Да что ж такое.

Я снова уткнулась в петрушку, потому что, если бы посмотрела на него дольше, могла бы начать говорить что-нибудь слишком честное, а кухня, как мы уже поняли, не лучшее место для таких разговоров.

Он ушёл. Я продолжила резать. Хельга молчала минуты две. Потом очень спокойно сказала:

— Если ты ещё раз так врежешь ножом по доске, ты прорубишь стол.

Я посмотрела вниз.

Да. Столешница ощутимо пострадала.

— Прости, — сказала я столу и погладила его. Интересно, так ли вот прямо едет крыша, или нужны еще какие-то симптомы?

— Ему не легче, — буркнула Хельга. — Всем здесь от твоих переживаний один ущерб.

Но в голосе её не было ни злости, ни упрёка. Только усталое, почти материнское ворчание.

Ждать пришлось долго.

Ужин я не смогла подать ни рано, ни поздно. Морвен не пришёл. Прислал через Каэля короткое: «Не ждите.» Я, разумеется, не послушалась. Отнесла наши порции на кухню поела кое-как, убралась, чтобы занять чем-то руки и голову. Потом отмахнулась от Лейры, которая предлагала второй отвар и сон, и заперлась на кухне под предлогом «нужно довести желе». Желе, кстати, было уже идеальным. Но кто кроме меня это знает?

Хельга ушла первой. Потом близнецы. Потом даже Берта, что уже само по себе было дурным знаком, если Берта покинула кухню раньше полуночи, значит, ночь решила быть особенной.

Я осталась одна. Ну, почти.

Грим, конечно, тоже был здесь. Лежал у очага, положив свою большую лохматую голову на лапы, и время от времени открывал один глаз, чтобы убедиться, что я всё ещё на месте и ничего интересного не происходит. У меня было подозрение, что Морвен оставил его в качестве охраны. Мало кто способен справиться с такой собакой, если она защищает своих, а Грим был очень умным и очень преданным.

Интересное произошло, когда часы на кухонной стене пробили одиннадцать.

Дверь открылась. Я подняла голову.

Морвен.

Он вошёл медленно, как человек, у которого в голове слишком много мыслей, а в руках слишком мало способов их удержать.

Лицо было привычно спокойным. Чуть бледнее обычного, может быть. Волосы взъерошены сильнее, чем утром. Камзол расстёгнут у горла. На левом рукаве было едва заметное пятно. Чернила, наверное, или вино. Точно не кровь. Но всё равно выглядело как след тяжёлого вечера.

Грим встал сразу. Подошёл к хозяину. Прижался плечом к его ноге. Морвен машинально положил руку ему на голову и замер на секунду, как будто сам факт собачьей шерсти под пальцами был единственной понятной вещью в этом вечере.

Я молча налила ему чай. Поставила чашку на стол. Мужчина опустился на стул как-то устало и тяжело. Я села напротив. Минуту мы молчали.

Потом он сказал:

— Это была она.

У меня внутри всё опустилось. Тихо. Тяжело.

— Вирен?

Он кивнул.

— Не сама, конечно. Служки. Но приказ шёл от неё. Через старые контакты. Через кладовщика, которого подкупили. Через людей, которых она держала при себе уже давно. Где-то преданность, где-то подкуп.

Я сжала чашку сильнее.

— И проклятие тоже?

Он посмотрел на меня. Зря я, наверное, так в лоб спросила.

— Пока нет прямого признания. Но да. Всё ведёт к ней.

В кухне было очень тихо. Слышно, как в очаге осыпается уголь.

— Она призналась? — спросила я.

— Нет. Она слишком умна для прямых признаний. Но один из служек сломался. Сказал, что приказ был «ослабить повариху, пока не поздно». Его слова.

«Пока не поздно».

Я медленно выдохнула.

— Значит, она знает.

— Что ты важна — да. Насколько важна, вряд ли. Но знает достаточно, чтобы испугаться.

Он произнёс это совершенно ровно. Как будто мы обсуждали чужую войну. И именно это вдруг стало невыносимо.

— Морвен.

— Да?

— Ты сейчас говоришь о том, что твоя мачеха, женщина, которая жила рядом с тобой, которую ты… — я запнулась, потому что слово «любил» было здесь слишком, — женщина, которую ты считал семьёй, возможно, наложила на тебя проклятие, а теперь пытается сломать меня. И ты говоришь об этом так, как будто обсуждаешь урожай брюквы.

Он посмотрел на чашку. Потом на свои руки.

— Я знаю, как это должно ощущаться, — сказал он тихо. — Понимаю умом. Но не могу прожить. Только видеть структуру. Факты. Следствия.

Вот оно. Самое страшное. Человек знал, что его предали, и не мог даже полноценно почувствовать собственную боль. А вовсе не ярость, ледяной гнев или желание отомстить. Пустота.

У меня перехватило горло. Я медленно встала, обошла стол, подошла к мужчине.

Он поднял голову. И я просто обняла его.

И плевать, что он думает по этому поводу, я просто хотела его поддержать так, как могла. Своим теплом, заботой, нежностью наконец. Если он не может чувствовать, я буду делать это за нас обоих.

Морвен замер. И я тоже напряглась.

На долю секунды мне показалось, что я сделала что-то ужасно неправильное. Что сейчас он отстранится, встанет, скажет своим сухим голосом: «Это нецелесообразно, Рина.»

Но он не отстранился. Наоборот.

Очень медленно, неспеша, как будто вспоминая навык, которым не пользовался много лет, он поднял руки и обнял меня в ответ.

Осторожно. Так, будто не был уверен, имеет ли на это право. Так, будто я была из хрусталя и могла рассыпаться.

И вот тут я поняла, когда человек, который шесть лет не чувствовал ничего, обнимает тебя так, словно ты — самое хрупкое существо в мире, выжить после этого эмоционально почти невозможно.

Я прижалась щекой к его плечу. Он был тёплый и пах, как всегда, очень слабо: чистой тканью, воздухом, чем-то древесным. А ещё — этой своей странной личной пустотой, которая в последние недели всё чаще заполнялась чем-то живым. Трудно объяснить. Но я уже научилась это чувствовать.

— Мне жаль, — прошептала я.

Он чуть сильнее сжал руки.

— Тебе не за что извиняться.

— Я не извиняюсь. Я говорю, что мне жаль. Это разные вещи.

Пауза. Морвен прочувствовал мой ответ.

— Спасибо, — сказал он.

И больше ничего не было нужно.

Мы стояли посреди кухни, той самой, где я кричала на укроп, где он варил чудовищный чесночный суп, где светился бульон, где Берта царственно чистила свою репу, и обнимались в тишине, пока Грим сидел рядом и смотрел на нас с тем спокойствием, которое бывает только у собак и старых богов.

Потом Морвен очень тихо сказал:

— Она не сможет больше ничего сделать.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Вирен переведут под круглосуточную стражу. Всех людей из её круга уберут. Кладовщика допросят ещё раз. Кухня будет под охраной. Больше никто не сможет причинить тебе вред.

Он говорил сухо. Ровно. По-деловому. Но я видела в его глазах холодную королевскую волю. И мне почему-то стало легче. Я почувствовала себя под защитой.

— Хорошо, — сказала я и обняла его еще крепче.

Морвен молча сжал в ответ и не отпустил сразу. Мы стояли в обнимку еще несколько минут. Потом каким-то единым решением осторожно опустили руки и сели как до этого.

Мы пили остывший и не очень вкусный чай, но ни один из нас не пошевелился, чтобы налить новый.

— Рина.

— Да?

— Я боюсь, что, если с тобой что-то случится, я снова останусь там. Один.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём он.

Там. В пустоте. За стеной. Внутри проклятия.

Сердце у меня сжалось так сильно, что пришлось вдохнуть медленно и глубоко.

— Ты не останешься, — горячо воскликнула я.

— Это обещание?

— Это угроза. Если ты ещё раз посмеешь так думать я разозлюсь, сломаю седьмую ложку о твою голову и потом буду очень долго ругаться.

Он посмотрел на меня. И впервые за весь этот тяжёлый, горький вечер уголок его рта дрогнул. Еле заметно. Но я увидела.

— Семь? — уточнил он.

— Я не веду точную статистику.

— Ведёшь.

— Не сейчас.

Он кивнул. И это была его версия согласия жить дальше.

Когда я наконец вернулась к себе, было далеко за полночь.

Я не стала сразу ложиться. Села за стол, открыла дневник, давно я что-то там не писала, и долго смотрела на чистую страницу.

Потом взяла ручку и вывела:

День 39.

Вирен. Кто мог плохо подумать о тихой милой мачехе?

Я думала, что злюсь. Оказалось, злюсь мало. Гораздо больше хочется пойти и лично объяснить ей, что трогать мою ваниль — это плохая жизненная стратегия.

Морвен сегодня сказал, что боится остаться там, если со мной что-то случится.

Я не знала, что можно разбиться на тысячу кусочков и одновременно стать сильнее. Оказывается, можно.

А еще мы обнимались на кухне.

Я остановилась. Посмотрела на строчку. Перечитала. И дописала ниже:

Это было не как в романах. Никто не рвал одежду, не целовал шею, не клялся под луной. Просто он обнял меня так, будто я самое дорогое сокровище. А сам впервые за долгое время не один.

И мне кажется, это важнее всех романов.

Я подумала ещё немного. Потом дописала:

Теперь он знает, что я рядом.

Теперь я знаю, что он боится потерять именно меня.

И назад дороги нет.

И уже совсем внизу, мелко, почти на полях:

Надо заказать новые ложки.