Глава 16 · «Ужин без свидетелей»

После дня, в который тебя пытались испортить все, кому не лень, вечерний ужин с тёмным королём должен, по идее, восприниматься как что-то спокойное. Уютное даже. Почти отдых.

На деле это был не ужин.

Это была очень красиво сервированная катастрофа.

Потому что с утра и до самого вечера я думала только о трёх вещах.

Во-первых, о Вирен. О том, что все эти годы проклятие было не абстрактной злой судьбой, как я привыкла думать. А чьим-то решением, холодным и весьма злым расчётом. И мне хотелось кого-нибудь ударить с такой силой, чтобы у этой руки навсегда пропала охота трогать чужие жизни. Ладно. Не кого-то. Одну конкретную даму.

Во-вторых, о ритуале. О цене. О том, как именно я скажу Морвену, что хочу привязать себя к нему магически на всю жизнь, и при этом не прозвучать как безумная романтическая мученица с плохим вкусом к драме. Эта мысли настолько выбивала меня из колеи, что почти затмила чесночный суп.

Но конечно же, пока он выигрывал. Это был, вероятно, не самый значительный пункт в списке, но по эмоциональному воздействию он уверенно обходил и Вирен, и ритуал. Потому что на проклятье можно чисто и искренне злиться, ритуала бояться, но думать о мужчине с супом, стоящим в переднике на кухне. О, это было слишком сладко.

К вечеру я окончательно поняла, что если не займу руки чем-то очень точным и сосредоточенным, то либо начну говорить вслух сама с собой, либо пристану к Лейре с вопросом: «А если он ещё раз так на меня посмотрит, это уже считается основанием для официального помешательства?»

Лейра, как человек мудрый и злобный, заметила моё состояние раньше меня.

— Не мечись, — сказала она, заглянув на кухню, когда я в третий раз без необходимости переставила банку с солью с одной полки на другую. — Ты меня нервируешь. И не только меня.

— Я не мечусь.

— Ты передвигаешь соль по кухне с видом полководца, который собирается штурмовать крепость. Это считается.

Я поставила банку на место и очень достойно скрестила руки на груди.

— Я думаю. Это говорят, полезно.

— Прекрати. В твоем случае, это максимально вредно.

— Не могу.

— Тогда думай молча. И медленнее. И отвернись. А то у тебя все написано на лице.

— Неправда!

— Рина. Ты сегодня дважды насыпала сахар в суп и один раз попыталась заварить чай лавровым листом. У тебя не просто мысли скачут. У тебя там ярмарка.

Я тяжело вздохнула.

— Это был не сахар. Это была соль. И чай с лавровым листом не худшая идея, которую я слышала за день.

— А худшая?

— Пока не решила. Между «привязать свою жизнь к проклятому королю» и «мне, возможно, это даже нравится» серьёзная конкуренция.

Лейра посмотрела на меня. Очень спокойно, максимально внимательно. Потом подошла и без предупреждения и ткнула пальцем мне между бровей. Я вздрогнула и в шоке воззрилась на нее.

— Вот здесь, — сказала она, — у тебя написано: «я собираюсь сегодня сделать что-нибудь очень глупое».

— Ничего не собираюсь.

Она что, еще и провидица⁈

— Врёшь.

— Немножко, — я смущенно потупилась и ковырнула пол ножкой. Да что ж такое, веду себя с ней как нашкодившая девчонка.

— Значит, слушай меня. Сегодня никакой великой магии. Никаких сияющих бульонов, прорывов в пустоту и попыток приготовить любовь на открытом огне. Ты ещё не до конца восстановилась после отравления.

— Я не собиралась.

— Врёшь ещё раз.

Я отвела взгляд. В этом, конечно, была проблема дружбы с травницей и ведьмой. Обычные подруги хотя бы делают вид, что верят твоим оправданиям. Лейра даже не тратит время.

— Рина.

— Что?

— Что ты хотела сделать?

Я пошевелила на столе ложку. Потом салфетку. Потом ещё раз ложку. Наконец сказала:

— Проверить. Осторожно. Не как с бульоном. Тихо. Просто… еда плюс контакт. Без подвигов. Без того, чтобы снова выкладываться в ноль. Посмотреть, что будет.

Лейра закрыла глаза. На секунду. Очень выразительно.

— Ты понимаешь, что твоё «просто посмотреть» обычно заканчивается либо магическим прорывом, либо угрозой кухонному имуществу?

— Не всегда же…

— Хочешь, я позову Хельгу, и мы вместе составим список?

— Вы обе невозможны.

— Это потому, что ты одна, а нас двое, — невозмутимо ответила Лейра. — Ладно. Если ты всё равно сделаешь по-своему, то хотя бы сделай с головой. Что за блюдо?

Я оживилась. Не сильно, но достаточно, чтобы она сразу поняла: да, всё, пропала девка, уже придумала.

— Я хочу сделать рыбу.

— Почему рыбу?

— Потому что рыба сама по себе лёгкое блюдо. Она не слишком «эмоциональная», как, например, выпечка или шоколад. Если я возьму что-то простое, будет легче понять, что работает именно контакт, а не сам вкусовой удар. Форель в травяной корочке. С лимоном. И, может быть, немного тёплого масла с розмарином. Вкусно, достаточно просто, и никакой великой магии, обещаю.

Лейра кивнула.

— Уже лучше. Что вкладывать собираешься?

Я замолчала. Вот тут и начиналось самое неприятное.

— Не знаю, — призналась честно. — Не специально. Ничего большого. Что получится.

— Плохо, — сказала она. — Если не знаешь, что вкладываешь, значит, туда влезет всё подряд. От нежности до паники. А это взрывоопасная смесь.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. Поддержка — мой профиль.

Она подошла ближе, опёрлась бедром о стол и стала очень серьёзной.

— Тогда давай так. Не любовь. Не страх. Вот просто забудь о них, хорошо? Ничего глубокого и сильного. Возьми что-то уже знакомое и безопасное. Доверие. Покой. Присутствие. Не «я умру за тебя», а «я здесь». Понимаешь разницу?

Я задумалась.

Понимала. Очень хорошо понимала. Потому что то, что я чувствовала рядом с Морвеном сейчас, давно вышло за пределы «ой, как волнительно». Там было что-то гораздо большее, и, если я попробую запихнуть это всё в одну тарелку, мы снова получим золотистое свечение на ползамка, и меня в полуобмороке.

— Покой, — повторила я медленно. — Или… нет. Даже не покой. Дом. Ощущение… место, где можно дышать полной грудью.

Лейра посмотрела на меня неожиданно мягко.

— Вот. Это уже похоже на рабочую мысль.

Потом, разумеется, всё испортила:

— И, если после этого ты всё-таки его поцелуешь, хотя бы сделай это так, чтобы он запомнил.

Я уставилась на неё.

— Я не собираюсь его целовать.

— Конечно.

— Лейра.

— Что?

— Если вы с Хельгой продолжите в таком духе, я уйду в монастырь.

— Не возьмут тебя там, не льсти себе.

— Почему это?

— Потому что тебя нельзя запирать в тишине. Ты там либо будешь петь песни, либо научишь монахинь варить ликёр.

Честно говоря, это звучало как вполне достойный карьерный путь, но сейчас было не до того.

Ужин я готовила сама. Лично. Никого не подпуская к форели ближе, чем на длину собственного ножа.

Рыба была прекрасная — серебристая, плотная, с чистыми глазами и запахом холодной реки. Я всегда считала, что по глазам рыбы можно многое понять о мире. Например, насколько он несправедлив, раз такую красоту всё равно приходится готовить.

— Если ты ещё раз погладишь форель по спине, Морвену пора начну ревновать, — заметила Хельга, проходя мимо с подносом.

— Иди режь своё мясо, женщина. Ты ничего не смыслишь в прекрасном.

— Уже режу. Просто хочу понять, с какого момента мне стоит волноваться за короля.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Нет, ну за что мне такая кухня.

Я натёрла форель солью, лимонной цедрой и мелко рубленным розмарином. Добавила немного масла. Совсем чуть-чуть белого перца. Никаких сложных конструкций. Никаких тяжёлых соусов. Только чистый вкус и тонкий, живой аромат. Потому что грешно было прятать такое сокровище под горой специй, как бы я их не любила.

И — да, я пыталась вложить именно то, о чём говорила Лейра.

Вместо бури в душе и полноты чувств, просто ощущение дома. Тихого места, где можно наконец перестать быть сильной, умной, смешной, колючей, правильной. Места, где можно просто сесть рядом и выдохнуть.

Я думала о том, как Морвен держал чашку с чаем обеими руками. О том, как поправил мне шаль, когда нёс на руках. О том, как сидел у моей постели и говорил «не всё равно» своим спокойным голосом так, что у меня внутри всё переворачивалось. О том, как обнимал меня на кухне после разговора о Вирен, осторожно, будто я могла рассыпаться.

Вот это я и вкладывала. Не «люблю до смерти». Не «спасу любой ценой». А «я рядом». И «ты можешь быть рядом». И «здесь не надо держать спину так прямо».

Магия пошла легко. Тихо. Без сияния. Без гула. Просто легла на рыбу тонкой золотистой плёнкой, почти невидимой, и растворилась в ней вся полностью, оставив лишь легкий флер.

Так и надо.

Хельга подошла. Встала рядом, плечо в плечо. Молча потянулась носом.

— Розмарин, — сказала она. — И магия?

— Да, магия дома.

Она помолчала, втянула носом запах. Потом сказала совсем тихо, не глядя на меня:

— Хорошая рыба, девочка.

Это был не комментарий о форели. Я взяла поднос.

Коридор от кухни до малой столовой занимал сорок шагов. Я знала это точно: считала их в первую неделю, когда всё здесь было чужим и каждый камень под ногами казался враждебным. Сорок шагов. Поворот. Ещё десять. Дверь.

Сейчас я шла и думала не о камнях.

Запах замка, соль, холодный камень, чуть дерева от факелов, смешивался с тем, что я несла в руках. Розмарин. Лимон. Масло. В этом было что-то странно домашнее, и я не сразу поняла, что именно, а потом осознала: так пахнет это место с тех пор, как я приехала. Когда кухня работает. Когда я хожу по коридорам и таскаю за собой аромат специй.

Я остановилась у двери.

Она была приоткрыта всего на ладонь. Достаточно, чтобы заметить.

Морвен не мог слышать моих шагов с такого расстояния. И конечно же не стоял у двери. Он просто сидит там сейчас и не закрывает её полностью, Я решила считать это приглашением.

Так что я постояла секунду. Выдохнула, ногой открыла пошире, потому что поднос с рыбой был весьма увесистым. Толкнула дверь плечом и вошла.

Малая столовая встретила меня тишиной, камином и королем во главе стола.

С каждой неделей я всё лучше различала его ожидание. Лицо у него и сейчас могло бы сойти за памятник национальной стойкости. Но вот мелочи выдавали. Мужчина сидел ровно, руки на столе, чашка с водой отодвинута для тарелки. Голова едва уловимо повернута к двери.

Это очень опасная вещь — научиться чувствовать чужое ожидание. Особенно если оно направлено на тебя. Начинаешь привязываться. Совершенно безответственно.

— Добрый вечер, — сказала я, ставя перед ним тарелку.

— Добрый вечер, — ответил он.

Я поставила свою тарелку, сев напротив. Грим лег, как обычно, под столом, положил морду на лапы и смерил нас снисходительным взглядом старого семейного психолога. Его хвост слабо вильнул мне — я тебя вижу, все еще люблю, но мы уже виделись сегодня.

Морвен наклонил голову, посмотрел на рыбу, потом на меня, потом ее попробовал. Замер на несколько секунд.

Я тоже замерла. Сглотнула. Внешне я очень достойно сидела с вилкой в руке и изображала человека, который просто ужинает. Внутри у меня, правда, всё встало на цыпочки.

— Сегодня все как-то легче, — сказал он.

— Рыба сама по себе легче.

— Я не о рыбе.

Я сделала вид, что очень занята лимонной долькой, очень вкусной кислющей лимонной долькой.

— А о чём?

— О тебе. Еда ощущается легче.

Он говорил спокойно, без намёка, без смущения, без этой чудовищной человеческой привычки делать вид, что мы оба не поняли, что он сейчас сказал. В чём и была вся проблема. Морвен был лишён той тонкой лжи, на которой держится половина флирта в мире.

— Я стараюсь быть деликатнее, — пробормотала я.

— Получается.

Пауза.

— Лучше или хуже?

Он задумался. Реально задумался.

— Безопаснее, — сказал наконец. — Но хуже.

Я уткнулась в рыбу.

Господи. Ну вот зачем я спросила. Чего ты Рина не можешь вовремя замолчать.

Ужин шёл тихо. Вообще ни разу не неловко. И даже не натянуто. Наоборот, слишком спокойно. Мы говорили о мелочах: о кладовой, о том, что Каэль теперь проверяет даже мешки с мукой так, будто в них могут спрятаться шпионы; о Берте, которая пообещала лично отравить любого, кто ещё раз сунется в её репу; о том, что Грим, кажется, уже считает кухню своей законной территорией и порыкивает на близнецов с правом хозяина.

Но под этой спокойной болтовнёй, как под крышкой кастрюли, медленно и неотвратимо собирался пар.

Я чувствовала это кожей.

Морвен тоже.

Он ел медленно. И как будто прислушивался, не рыбе, конечно, ко мне, точнее к тому тихому золотистому слою магии, который я вплела в ужин.

И эффект медленно наступал. Если от супа была вспышка. То тут дело шло постепенно. В прошлый раз глаза короля будто засветись, а сейчас словно начали проясняться. Как стекло, которое протёрли изнутри. Лицо оставалось спокойным, но в нём появлялось всё больше жизни. Тихой, спокойной, обычной жизни.

Он был здесь. Настоящий. Не тридцать секунд острой боли или радости. Просто здесь, такой, какой он есть.

И это было, пожалуй, страшнее любого супа и его прорывов. Потому что к этому хотелось привыкнуть. Немедленно. Навсегда. А привыкать к тому, что тебе дорого, всегда опасно.

— Рина.

Король неожиданно встал и сел на ближайший ко мне стул. Я дернулась, напряглась.

— М?

— Руку.

Я чуть не подавилась и посмотрела на Морвена огромными глазами.

— Прости, что?

— Дай мне свою руку.

Так. Ладно. Хорошо. Нормально. Просто ужин. Просто рыба. Просто король с живыми глазами просит у тебя руку посреди столовой. Совершенно обычный вечер.

Я медленно положила ладонь на стол. Он накрыл её своей.

Тепло ударило мгновенно. Тяжестью его ладони. Контактом. Тем самым, который уже однажды обошёл проклятие, как вода обходит камень.

На этот раз я была готова. Почти.

Пальцы Морвена сомкнулись на руке, и я почувствовала, как его большой палец едва заметно сдвинулся, касаясь основания моего запястья. Скорее бессознательная проверка: здесь, живая, тёплая, близкая.

Мир вокруг очень быстро стал неважен.

Камин потрескивал где-то далеко. Море шумело за окном где-то в ином мире. Даже Грим перестал существовать как фактор, он лежал под столом и не отсвечивал. Только дышал — ровно, тяжело, как умеют большие собаки, которым никуда не надо. Умный песик.

Осталась только его рука на моей и то, как взгляд Морвена меняется на глазах.

Эффект действительно шёл дольше.

Я видела это. Лицо не гасло. Глаза не пустели. Наоборот, с каждым вдохом в них проступало всё больше чего-то необратимо человеческого. Он смотрел на меня так, будто не просто видел, а наконец мог смотреть без стены. Пусть не полностью. Пусть через щель. Но мог.

— Я чувствую тебя, Рина. Твой пульс, твое волнение от моего прикосновения, — сказал он очень тихо.

Я сглотнула.

— Ты ставишь меня в неловкое положение.

— Король не может кого-то поставить в неловкое положение. А вот твоя еда может.

— Как это?

Я нервно хихикнула.

— Ты заставляешь меня ощущать то, что я думал, никогда больше не смогу.

Он помолчал. И я знала это молчание. Он не прятался, а подбирал слова так тщательно, будто они были стеклянными и хрупкими.

— Когда я ем твою магическую еду, — произнёс он наконец, — я чувствую вкус. Тепло. Радость. Память. Это приходит через что-то: суп, пирог, мясо. Но все это посредники.

Он перевёл взгляд на наши руки.

— А сейчас я чувствую напрямую, прямо внутри себя.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Это же лучше, так ведь?

— Да, — ответил он сразу. — Но мне страшно.

Я улыбнулась чуть криво.

— Мне тоже.

— Но ты не отнимаешь руку.

— А ты?

Он посмотрел на меня, и в его лице вдруг появилось что-то такое беззащитное, что у меня под рёбрами стало невозможно тесно.

— Нет, — сказал он.

Большой палец Морвена на моём запястье не двинулся. Я не шевелилась.

За окном море билось о скалы, и в малой столовой пахло розмарином, лимоном и чем-то, для чего у меня пока не было слова. Что-то между «наконец» и «осторожно». Между «я знаю» и «я боюсь».

Морвен произнёс моё имя так, будто проверял, что оно здесь, что оно настоящее.

— Рина.

Я не ответила.

Впервые за всё время, что я в этом замке, я не заполнила паузу словами. Не нашла шутку. Не придумала уточняющий вопрос. Просто сидела и слушала, как он произносит моё имя в пустой столовой, и думала, что это, пожалуй, опаснее любого ритуала. Потому что ритуал можно обдумать, взвесить, отказаться. А от этого отказываться я уже не хотела.

Мы молчали.

Это было уже за гранью неловкости, флирта. За гранью «между ними что-то есть». Это был тот страшный, прекрасный момент, когда оба человека уже всё понимают, но ещё не умеют с этим жить, на научились.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута. Две. Может, больше.

Я только видела, что он не гаснет. Что проклятие не отступило полностью, но как будто растерялось. Не знало, откуда бить. Контакт, еда, тихая направленная эмоция — всё вместе складывалось в что-то новое. В ту самую лазейку, о которой говорила Лейра.

И если бы мир был милосерден, он дал бы нам ещё хотя бы минуту.

Но мир, как известно, не любит тишины.

Дверь открылась.

Мы оба вздрогнули. Морвен убрал руку достаточно быстро, но спокойно. Я же отдёрнула свою так, будто меня поймали за государственным преступлением. Хотя, если подумать, возможно, так и было.

В дверях стоял Каэль.

И выражение его лица мне не понравилось сразу.

Очень.

— Ваше Величество.

— Что? — голос Морвена снова стал ровным. Но я уже видела разницу. Видела, как быстро он собирает лицо обратно в королевскую маску.

— Срочное письмо с запада. Для вас. И для Тарена.

У меня внутри нехорошо кольнуло.

— Эльмор? — спросил Морвен.

— Да.

Я не сразу поняла, что уже встала. Тело напряглось в ожидании плохих новостей. Что хорошего может быть из Эльмора? Правильно, ничего.

Каэль посмотрел на меня. Потом на Морвена. Потом снова на меня. И в его взгляде промелькнуло то особенное выражение, которым мужчины обмениваются в ситуациях, когда женщина рядом очевидно не посторонняя, но все делают вид, что ещё вполне посторонняя.

— Принцесса Ивелин? — спросила я прежде, чем успела подумать.

— Не знаю, — ответил Каэль. — Письмо запечатано печатью Совета.

Совета. Вот тут у меня окончательно испортилось настроение.

Менталисты. Эльмор. Ивелин.

Сердце забилось быстрее. От тревоги. Потому что письмо Совета не приходит просто так. Особенно после того, как одна принцесса уехала отсюда, слишком много увидев и слишком мало сказав вслух.

Морвен встал.

— Я иду.

Каэль кивнул. Но не двинулся.

— Есть ещё что-то? — спросил Морвен.

— Да, — сказал Каэль.

Пауза. Мне очень не понравилась эта пауза.

— Говори.

— Тарен просил передать дословно: «Если это то, о чём я думаю, нам придётся решать быстро. И не только за себя.»

Тишина стала оглушительной.

Я посмотрела на Морвена. Он стоял прямо, спокойно, с тем самым лицом, под которым теперь умела чувствовать натянутую до предела сталь.

— Рина, — сказал он, не глядя на меня. — Возвращайтесь к себе.

— Нет.

Он повернул голову.

— Это не просьба.

— Тем более нет, — я встала и максимально упрямо уперла руки в бока.

— Рина.

— Морвен, если там речь об Ивелин, и, если это связано с Советом, ты не можешь выставить меня за дверь. Я уже в этом по самые уши. И ты прекрасно это знаешь.

Каэль очень тихо выдохнул. Кажется, он внутренне готовился к ещё одному раунду «она не послушается, вы не заставите, а я в итоге должен делать вид, что так и задумано».

Морвен смотрел на меня несколько секунд. Долго. Очень долго.

Потом сказал:

— Тогда будь рядом. И, пожалуйста, молчи, по возможности.

— У меня с этим сложности, я знаю. Но я честно буду стараться.

— Будь любезна.

И вот в такие моменты особенно обидно, что на него невозможно как следует злиться. Потому что он говорит это своим сухим, невозможным голосом, а у тебя внутри всё равно что-то улыбается.

Мы вышли из столовой втроём.

И пока шли по коридору в кабинет, где нас уже ждали Тарен, печать Совета и, возможно, очень плохие новости из Эльмора, я думала только об одном. Если это письмо связано с Ивелин, значит, её война началась раньше, чем мы надеялись.

И, возможно, именно сейчас в наш уютный, страшный, нежный роман о еде и чувствах окончательно входит большая политика.

А это всегда означает одно.

Никто больше не будет играть честно.