Глава 25 · «Последний удар»

Удар пришёл на третий день после ритуала.

Потом я буду гадать: почему именно на третий? Почему не на первый, когда я лежала пластом и даже ложку удержать не могла? Почему не на второй, когда Морвен бродил по замку, словно заново учился видеть, трогал стены и замирал у окон, а Каэль ходил за ним тенью — подстраховать, вдруг камень решит напасть.

Ответ оказался простым и жестоким: потому что на третий день я впервые встала. Впервые дошла до кухни. Впервые взялась за нож — слабо, с осторожностью выздоравливающей. И именно тогда наша связь заработала по-настоящему, в обе стороны.

Я почувствовала его. Это уже не было тем хрупким эхом Резонанса, что пробивалось сквозь боль во время ритуала. Теперь он был со мной постоянно. Тихий, ровный фон его присутствия внутри, похожий на гул моря за окном: быстро привыкаешь, перестаёшь замечать, но стоит ему исчезнуть, и тишина оглушает.

Именно этого момента они и ждали. Когда канал откроется полностью. Когда мы станем уязвимы оба.

Но обо всём по порядку.

Утро третьего дня началось подозрительно хорошо. Настолько, что мне следовало сразу насторожиться: в моей жизни идеально что угодно обычно было прелюдией к катастрофе.

Лейра милостиво разрешила мне подняться. Скорее всего, не из-за того, что я окончательно поправилась, а просто потому, что у неё не осталось сил слушать моё нытьё.

— Если ты ещё раз скажешь «мне скучно», — предупредила она, глядя на меня поверх ступки, — я добавлю в отвар тройную дозу валерианы. Проспишь до весны.

— До весны⁈ Лейра, сейчас осень!

— Вот именно. Хватит времени одуматься.

— Ты жестокий человек.

— Я практичный человек. А ты вставай. Кухня. Медленно. Без подвигов. И упаси боги тебя печь торт.

Я шла по коридору и чувствовала себя странно. Тело было одновременно лёгким и неподъёмным. Татуировка на запястье мерцала ровным, едва заметным светом — побочный эффект связи, который теперь был со мной навсегда.

И ещё я чувствовала его. Мысли мы не читали, связь не превратила нас в менталистов, слава богам. Но направление и общее состояние ощущались чётко, будто внутри меня появился компас, стрелка которого всегда указывала на север.

Сейчас он был в кабинете. Спокойный. С лёгким привкусом тревоги на фоне.

Кухня встретила меня запахом свежего хлеба. Хельга пекла с самого утра, без магии: мука, вода, соль, руки. Нормальный, честный, прекрасный запах живого теста.

Хельга обернулась на скрип двери, стряхивая муку с фартука. Окинула меня взглядом с головы до пят, задержалась на бледном лице и тонких запястьях.

— О. Живая, — констатировала она.

— Живая, — выдохнула я, жадно вдыхая этот родной запах очага.

— Бледная как мертвец.

— Есть такое. Но на ногах.

— За работу? — в её голосе не было ни жалости, ни лишних расспросов. Только привычный, спасительный ритм.

— За работу, — кивнула я.

Хельга коротко кивнула в ответ и сдвинула в мою сторону разделочную доску. Никаких объятий, никаких «как самочувствие». Только работа, тесто и кухня. Это было именно то, что мне нужно. Магия понимания без лишних слов.

Я взялась за простой суп. Тыквенный, с корицей. Тот самый, с которого всё началось шесть недель назад. Никаких сложных эмоциональных спектров — просто суп, просто тепло, просто тихое «доброе утро, мир, я вернулась».

Тыква, масло, лук. Нож в руке. Привычные движения, которые тело помнило лучше, чем голова. Запах разогретого масла.

И в этот момент меня накрыло.

Как удар током. Как вспышка магния за плотно зажмуренными веками.

Страх. Липкий, холодный, ледяной ужас, от которого мгновенно вспотели ладони.

И самое страшное — он был не моим.

Морвен боялся.

Я замерла с ножом над разделочной доской. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Потому что это было… невозможно. Морвен не боялся. Морвен не мог бояться — шесть лет подряд проклятие выжигало в нём любые эмоции. А теперь, через нашу форточку, через связь, которую мы выстрадали и выбрали сами, я ощутила его панику как собственную. Острый, первобытный ужас человека, которого эта эмоция накрыла впервые, без предупреждения и без защиты.

Что-то случилось.

Нож со стуком упал на разделочную доску.

— Хельга, следи за супом! — крикнула я через плечо, убегая.

По коридору, с фартуком, который хлопал по ногам на бегу. Внутренний компас надрывался, стягивая все ощущения в одну точку: кабинет. Быстрее. Ещё быстрее.

Я влетела в коридор перед королевским кабинетом и замерла так резко, что чуть не поехала по каменным плитам.

Первое, что я увидела, был Каэль.

Он лежал на полу. Слава богам, живой — грудь тяжело вздымалась, но сам он был без сознания. Огромный, несокрушимый Каэль валялся на камнях, как поваленная бурей сосна, а на его лице застыло выражение человека, которого просто взяли и выдернули из реальности. Рядом с ним вповалку лежали два стражника. Тоже дышат и тоже в глубоком сне.

Менталисты.

Я поняла это мгновенно, с той же тошнотворной ясностью, с какой повар понимает по запаху, что молоко безнадежно скисло. Это был не хаотичный удар, а точная, выверенная работа. Не убить, а обездвижить. Тихо убрать охрану и расчистить путь.

К нему.

Дверь кабинета была распахнута настежь. Я влетела внутрь и застыла на пороге.

Морвен стоял у своего рабочего стола. Спина прямая, лицо бледное до пепельной серости, руки вытянуты вдоль тела и сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. А перед ним, нарушая все мыслимые границы, стояли двое.

Мужчина и женщина. Эльморцы, я узнала их по покрою одежды, по этой невыносимой, ядовитой элегантности, которая въедается в глаза. Мужчина высокий, сухой, с лицом, которое могло бы считаться красивым, если бы не пустые, остекленевшие глаза менталиста, находящегося в трансе. Женщина была старше, жёстче, с серебряными нитями в тёмных волосах. От её пальцев исходило тусклое, мерзкое, лиловое сияние.

Они работали. Прямо сейчас в воздухе висела тяжёлая, давящая тишина ментальной атаки. Никакого огня, никакого льда. Тихая, невидимая и оттого совершенно смертельная работа.

Они били по связи.

Я почувствовала это как тяжёлый, тошнотворный удар под дых. Словно кто-то засунул мне в грудь ледяную руку и нащупал нить, которая соединяла меня с Морвеном. Нашу форточку. Нашу связь, которую мы выстраивали по секундам, выстрадали, выварили в ванили и слезах, и которую я выбрала добровольно.

Мужчина работал как якорь: он давил на волю Морвена, сковывал его тело, держал в тисках его новорождённые, такие ещё хрупкие чувства. Женщина была скальпелем. Она нащупывала ту самую точку, где моя Суть переплеталась с его, и собиралась резать.

Я видела это не глазами — магическим зрением. Лиловые, жирные нити чужой силы облепляли Морвена, как паутина, и уже ползли вдоль нашей связи ко мне. Ко мне. К моей кухне, к моим рукам, к моему розмарину.

— А ну стоять, — выдохнула я. Голос дрогнул, но я заставила его звучать твёрдо.

Женщина медленно повернула голову. Посмотрела на меня сквозь лиловое марево. Равнодушно и профессионально, как мясник смотрит на случайно забежавшую в лавку курицу. Досадная помеха, но ничего, что нельзя было бы убрать одним движением.

— Повариха, — произнесла она сухим, шелестящим голосом. — Уйди отсюда. Это не твоё дело.

Не моё дело.

Она сказала, что это не моё дело.

Внутри у меня что-то вспыхнуло. И это была не кулинарная магия. Это была чистая, неразбавленная злость. Старая, добрая, солиренская злость — жгучая, как перец чили, яркая, как шафран, и неудержимая, как молоко, которое сбежало на горячую плиту.

— Не моё дело? — переспросила я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы вломились в мой замок. Вырубили моего друга. Вы пытаетесь перерезать связь с моим королём. И смеешь говорить мне, что это не моё дело⁈

— Рина, — выдавил Морвен. Его голос был хриплым, сдавленным, словно ему на грудь положили жернов. — Уйди. Прошу.

— Нет.

— Рина, уйди…

— Я сказала — нет!

И я шагнула прямо в лиловое сияние.

Женщина-менталистка вскинула руку. Удара не было. Было вторжение. Холодная, липкая, чужая воля ввинтилась мне прямо в висок, грубо раздвигая мысли, как лом раздвигает доски ящика. В голове зазвучал чужой, шелестящий голос, вдавливая меня в пол: «Спи. Упади. Ты слабая. Ты просто повар. Исчезни».

Мир поплыл. Колени ударились о камень, но я почти не почувствовала боли. Сила тяжести увеличилась вдесятеро, придавливая к полу, заставляя закрыть глаза.

И именно в эту секунду, когда чужая тьма начала затягивать сознание, нашу связь дёрнуло. Так дёргается поводок, когда собака видит, что хозяина сбивает повозка.

Через форточку, через ту самую нить, которую они пытались перерезать, в меня хлынул Морвен. И это был не холодный расчёт короля, оценивающего угрозу. Это был панический, животный, разрывающий грудную клетку ужас. Ужас человека, который шесть лет не чувствовал ничего, а теперь смотрел, как единственное дорогое ему существо умирает на его глазах.

А следом за ужасом пришла ярость.

Я знала, что Морвен — стихийник высшего ранга. Знала, что его магия спит только потому, что Пустота не давала ей жизни. Но одно дело понимать это. И совсем другое — оказаться в одной комнате с проснувшимся ледяным вулканом. Форточка пропустила всё. Не только запах моего тыквенного супа и тепло моих пальцев. Она пропустила шесть лет подавленных эмоций, которые сейчас вспыхнули, как масло в костре.

Воздух в кабинете не просто похолодел, он замер. Жар из камина вырвало мгновенно. Мой выдох повис в воздухе густым белым облаком. На стёклах изнутри с шипением расцвели ледяные папоротники. Чернила в королевской чернильнице замёрзли с тихим, отчётливым хрустом, который в наступившей тишине прозвучал как выстрел.

Морвен поднял руку. Лиловые нити ментальной паутины, сковывавшие его, не лопнули. Они замёрзли. Я видела, как белый иней стремительно ползёт по чужой магии от его плеча к менталистам. Мужчина-щит дёрнулся, отступил на шаг, потом ещё на один. Его стеклянные глаза впервые за весь день моргнули, в них проступил человеческий, липкий страх.

— Это… невозможно, — выдохнул он, глядя на свои покрытые изморозью пальцы.

— Отпустите её, — сказал Морвен.

Я слышала его голос мёртвым. Слышала ровным, слышала с трещиной от непрожитых слёз. Но таким — никогда. Тихий. Абсолютно спокойный. И настолько тяжёлый, что от него закладывало уши. В нем не было крика. В нём была концентрированная, смертельная обречённость человека, которому больше нечего терять.

Женщина-менталистка не отступила. Профессионал до мозга костей. Она видела, что теряет контроль, но упрямо продолжала тянуть лиловые нити к нашей связи, пытаясь перерезать её до того, как её убьют.

— Связь нестабильна! — рявкнула она напарнику, теряя свою шелестящую элегантность. — Ещё минута! Держи его!

Ещё минута. Один точный удар скальпелем, и наша форточка захлопнется. Морвен снова рухнет в Пустоту, но теперь он будет знать, что именно он потерял. Это будет не просто пустота. Это будет конец всему.

— Нет, — выдохнула я и заставила себя подняться.

Колени дрожали, в висках стучало, чужая воля всё ещё давила на затылок, требуя упасть. Но я встала. Потому что если не я, то кто? Моё дурацкое, неисправимое правило. Я не могла дойти до него физически. Но мне и не нужно было. Я закрыла глаза и шагнула в нашу связь. Магически, напрямую. По той самой нити, которую они пытались разорвать, я послала ему всё, что у меня было. Эмоцию: чистую, горячую, невыносимо честную.

«Я здесь. Я с тобой. Ты не один».

Это были не просто слова. Это был запах воскресного утра. Вкус ванили. Тепло ладони, которая накрывает его пальцы. Прямое, самое честное послание из той части моей души, которая плакала в тесто и считала мгновения его улыбок.

Шесть лет его стихия голодала в вакууме Пустоты, отрезанная от живых эмоций — своей единственной пищи. Теперь огонь появился. Форточка, которую мы открыли, пропускала не только запах хлеба и тепло ладони. Она пропускала чувства. Все. Включая те, которые спали шесть лет и проснулись дикими, голодными и не знающими берегов.

Ледяной, режущий северный ветер, который в Валькерии называют «волчьим», ударил из ниоткуда, прямо из центра комнаты. Он сбил менталистов с ног, отшвыривая их как щепки.

Мужчина влетел в каменную стену. Раздался тошнотворный, тяжёлый хруст — трещина паутиной разошлась по кладке, и он мешком сполз на пол, хватаясь за грудь. Он попытался подняться, но Морвен не дал ему шанса.

Никакого ветра. Никаких эффектных взмахов. Лёд схватил мужчину изнутри и снаружи одновременно. Мгновенно, слоями. Сначала сапоги, потом бёдра, грудь, сковывая лёгкие. Менталист понял, что это не плен. Он открыл рот. Но из горла вырвался не крик о пощаде и не заклинание. Это был просто сырой, животный звук абсолютного, парализующего ужаса. Звук человека, который осознал, что сейчас его не станет. По его щекам потекли кровавые слёзы — лопнувшие от магического давления и паники сосуды. Лёд сомкнулся на его лице, запечатывая этот беззвучный вопль. Прозрачная, жуткая статуя с искажённым от ужаса лицом.

Женщина-менталистка, удерживавшая лиловый щит, застыла. Профессиональная маска слетела с неё в одно мгновение. Она начала медленно пятиться, скользя сапогами по покрывающемуся инеем полу, не в силах оторвать взгляд от того, что стало с её напарником.

Морвен подошёл к ледяной статуе вплотную. Он не стал говорить. Просто медленно сжал правую руку в кулак и ударил.

Ледяная статуя лопнула с громким тяжёлым треском, вазвалилась на куски, как разваливается замёрзшая туша под топором мясника.

На каменный пол с глухим, мокрым стуком обрушились массивные неровные глыбы. Острые осколки прозрачного льда, а внутри них — тёмные, багровые вкрапления. Замёрзшая кровь. Рваные куски плоти. Обрывки ткани камзола, вмерзшие в лёд. Одна глыба ударилась о ножку стола и раскололась надвое — из неё вывалилось что-то серо-розовое, с белой крошкой кости на срезе.

Желудок дёрнулся. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, меня затошнило. Колени подогнулись, и я схватилась за край стола, чтобы не рухнуть.

А Морвен стоял над этим. Опустив руку. Его пальцы даже не дрожали.

Женщина издала сдавленный хрип и рухнула на колени, не в силах оторвать взгляд от лужи, которая уже начинала медленно розоветь на тёплом камне у камина. И именно в этот момент, обезумев от ужаса и понимая, что она следующая, она сделала последний, отчаянный рывок.

Она ударила. Конечно, не по Морвену, его стихия сейчас просто смела бы её. Она ударила по самому слабому звену. По поварихе в фартуке, которая еле держалась на ногах.

Ментальный хлыст ударил мне прямо в висок. Это было не похоже на физическую боль. Это было так, будто мне в голову забили раскалённый прут, который ввинтился так глубоко, что из носа закапала кровь. Колени подогнулись, и из горла сам собой вырвался крик.

И в ту же долю секунды Морвен закричал. Он не просто услышал меня. Через нашу форточку, через намертво связанную Суть, моя боль обрушилась на него. Впервые за шесть лет он почувствовал чужую агонию, пропущенную через собственное сердце. Это была та самая цена, о которой предупреждала Лейра. Плата за то, чтобы больше никогда не быть одному. И эта общая, рвущая нас обоих боль стала последней каплей.

Ветер оборвался. Вместо него из каменного пола, прямо под ногами менталистки, с жутким, скрежещущим звуком выросли ледяные шипы. Они не били хаотично. Они обхватили её ноги, бёдра, грудь, намертво впаивая в стену. Точно, выверенно, до ужаса похоже на то, как мои собственные руки обминают и формируют тесто в форме для хлеба.

Лиловое сияние на её пальцах жалобно мигнуло и погасло. Чужая воля, давившая на мой мозг, исчезла, и боль в виске начала отступать отвратительными пульсирующими волнами.

Менталистка висела в ледяном панцире, не в силах пошевелить даже головой, и только глаза бегали, полные дикого, животного непонимания.

— Стихийник… — выдохнула она одними губами. — Тебя… Пустота…

Морвен медленно подошёл к ней. В кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием льда и каплями кровавой воды, падающими на пол от того, что осталось от мужчины.

— Пустота — моя, — произнёс он. Голос был таким тихим и ровным, что у меня по коже побежали мурашки. — И связь моя. И женщина тоже моя. Если же Совет Эльмора или кто-то ещё когда-нибудь попытается дотянуться до неё снова…

Он не стал заканчивать фразу. Просто чуть сжал кулак. Ледяной корсет на груди женщины сжался буквально на миллиметр. Послышался тошнотворный треск рёбер, и она захлебнулась коротким, тонким вскриком, в котором сразу не осталось ни гордости, ни эльморской элегантности. Только голый страх.

— Морвен, — позвала я. Голос хрипел, горло саднило.

Через связь я физически ощущала, что внутри у него сейчас творится. Его ярость никуда не делась. Она бурлила внутри. Шесть лет Пустоты прорвало, и весь этот коктейль из страха, боли и бешенства хлестал через форточку, грозясь сжечь его изнутри дотла, если он сейчас же не найдёт, за что зацепиться. Я заставила себя разогнуться, шагнула к нему и взяла за руку. Его пальцы были холодными, как сосульки, и мелко подрагивали.

— Морвен. Посмотри на меня.

Он повернул голову. В его серо-голубых глазах сейчас не было ни льда, ни стекла — только безумный, горячий блеск человека, на которого обрушился шторм после шести лет абсолютного штиля. Он не знал, что делать с этой лавиной, и это было страшно.

— Я в порядке, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не срывался. — Слышишь? Я живая. Связь цела. Форточка на месте. Всё хорошо.

Он смотрел на меня, тяжело и рвано втягивая воздух. Грудь вздымалась под камзолом, словно он только что пробежал марафон.

— Ты кричала, — выдавил он. В его голосе, который ещё три дня назад звучал как идеал спокойствия, сейчас звенела такая неподдельная боль, что у меня снова подкосились колени.

— Кричала, — кивнула я. — Было больно. Но уже прошло. Морвен, послушай меня. Отпусти это.

Он замер, не понимая.

— Что?

— Лёд. Ярость. Всё это отпусти. Они больше не угроза, мы справились. Хватит, слышишь?

Он медленно моргнул, словно возвращаясь в реальность. Опустив взгляд, посмотрел на свои руки — от пальцев шёл лёгкий пар, как от ледяной воды, брошенной на раскалённые угли. Потом перевёл глаза на менталистку, намертво вкованную в лёд, на её посиневшее лицо и животный ужас в глазах. И только тогда его кулаки разжались.

Лёд не растаял привычным образом. Он осыпался. Тяжёлые, мокрые глыбы с глухим стуком падали на каменный пол, разлетаясь на тысячи острых осколков. Женщина без сил рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух и баюкая обмороженные кисти.

Ветер в кабинете стих так же внезапно, как и начался. Температура медленно поползла вверх, и на стенах иней начал таять, оставляя тёмные мокрые дорожки на сером камне. Морвен стоял посреди этого разгрома и дрожал. Его трясло от адреналина, от ярости, которая ещё не до конца ушла в землю, и от первобытного страха, который он впервые за шесть лет пережил по-настоящему. От осознания того, что он только что разорвал одного человека на куски и был в шаге от того, чтобы сделать то же самое со вторым. И что какая-то тёмная часть его души этого отчаянно хотела.

Я не отпустила его руку. Наоборот, шагнула ещё ближе и накрыла его ледяные пальцы своей второй ладонью. Ладонь к ладони. Моё тепло к его холоду. Его рука судорожно дёрнулась и сжалась на моей так крепко, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Хватка утопающего, который наконец нащупал берег.

— Рина, — его голос был хриплым шёпотом. — Я чувствовал. Когда тебе было больно… Я чувствовал это как своё.

— Знаю.

— Это… — он судорожно сглотнул, подбирая слова. — Это невыносимо.

— Да.

— Как ты с этим живёшь? — он поднял на меня глаза, и в них было столько растерянности, что у меня сжалось сердце. — Каждый день. Чувствовать. Бояться. Злиться. Как ты это выдерживаешь?

Я чуть сжала его пальцы в ответ.

— Привыкаешь, — сказала я тихо. — Постепенно. Как к валькерийской погоде. Сначала хочется лезть на стену, потом терпишь, а через пару недель уже не представляешь, как жить без этого ветра.

Его рот дрогнул. Левый уголок. На знакомые полмиллиметра.

— Сомнительная аналогия.

— Моя лучшая на сегодня.

В этот момент в кабинет ввалился Каэль. Очнувшийся, смертельно бледный, с разбитым в кровь лбом и выражением лица, которое обещало менталистам очень долгую и насыщенную боль в подземельях Валькерхольда. Он на секунду замер, оценивая картину: иней на стенах, король, сжимающий мою руку, и я —в перемазанном мукой фартуке, с фиолетовыми кругами под глазами, с запекшейся кровью под носом.

— Что случилось⁈ — рявкнул он военным голосом, от которого инстинктивно хочется выпрямить спину.

— Менталисты, — отозвалась я, стараясь звучать бодро. — Двое. Эльморские. Пытались перерезать нашу связь. Морвен их остановил.

Каэль перевёл тяжёлый взгляд на короля.

— Вы в порядке, Ваше Величество?

Морвен медленно выдохнул, не отпуская моей руки.

— Нет, Каэль. Но я живой.

Каэль кивнул, принимая это к сведению. Посмотрел на менталистку, которая сидела на полу и тихо стонала. На лужу талой воды с багровыми разводами и рваные куски плоти, оставшиеся у стены от разбитой ледяной статуи. На глубокую трещину, расколовшую каменную кладку.

— Стража! — проорал он в коридор так, что задрожали стёкла.

Следующие два часа превратились в одно сплошное, размытое пятно. Стражники с белыми лицами, шёпотки в коридорах, Лейра, которая с мрачным видом вливала в меня восстановительный отвар, игнорируя мои слабые протесты и попытки выплюнуть его обратно. Тарен, стоявший у трещины в каменной стене и молча пересчитывающий в уме политические последствия.

Мужчину-менталиста выносили в мешке, собирая с пола тяжёлые, мокрые глыбы льда с вкраплениями крови — всё, что осталось от него после того, как Морвен разбил ледяную статую. Каэль уже распорядился: то, что можно бальзамировать, погрузить на повозку и отправить в Эльмор с запиской. Женщина сидела в подземелье, скованная рунами Лейры, и ждала завтрашнего допроса. Это оказались последние крысы из свиты Вирен. Эльморские «торговцы», которые ждали, пока наша связь откроется и станет уязвимой.

— Они хотели перерезать нить, — объясняла Лейра, протирая спиртом мою височную область, где от ментального давления лопнули капилляры и обрабатывая нос, — Если бы успели — форточка захлопнулась бы навсегда. Пустота вернулась, сожрав всё, что мы так долго строили. А Рина… Она запнулась, бросив короткий, тяжёлый взгляд на Морвена.

— Что — Рина? — голос Морвена был тихим. Настолько тихим, что Грим у двери тихо заскулил. Он пропустил все веселье, так как ушел навестить свою новую лохматую подругу, как мне шепотом рассказал Каэль потом. И теперь мучился чувством вины, что не защитил нас с Морвеном.

— Магический откат. Разрыв Сути. В лучшем случае она навсегда бы потеряла дар. В худшем… сердце просто бы остановилось…

— Достаточно, — резко сказал Морвен.

Лейра замолчала, но мне не нужны были слова. Мы были в секунде от катастрофы. В одной паршивой, ничтожной секунде.

Вечером, когда замок наконец затих, а женщина-менталистка была надёжно заперта в самой глубокой камере, мы остались одни. В его кабинете. С зияющей трещиной в кладке. С подсыхающим полом. Ковры были выкинуты, а место, где развалилась глыба льда, бывшее человеком, я обходила по широкой дуге.

Гримом весь день не отходил от меня больше ни на шаг, а теперь улёгся между нашими креслами, положив тяжёлую морду мне на колени. Я задумчиво гладила его мягкую шерсть, это было лучшее лекарство от нервов.

Морвен сидел напротив и смотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня заморозили менталиста насмерть и разнесли его на куски.

— Я убил его, — сказал он наконец. Голос ровный, без надрыва. Констатация факта.

— Ты был вынужден.

— И не почувствовал ничего, Рина. — Он поднял на меня глаза. В них не было ни раскаяния, ни безумия. Только пугающая, кристальная ясность. — Когда лёд вошёл ему в грудь, я не испытал ни ярости, ни удовлетворения. Просто… необходимость. Как вдох.

Я молчала, гладя Грима по жёсткой шерсти.

— Шесть лет я не чувствовал ничего. А сегодня, когда я отнимал жизнь, внутри было так же пусто, как и всегда. — Он чуть наклонился вперёд. — И знаешь, что самое страшное? Я понимаю, что сделаю это снова. И снова. Столько раз, сколько потребуется. Эльмор должен знать своё место. И если они ещё раз посмеют дотянуться до тебя… я не остановлюсь на одном трупе.

Он говорил это не как безумец. Он говорил это как король, который только что нашёл то, что ему дорого, и теперь готов был выжечь мир дотла, чтобы это защитить. И я поняла, что не боюсь. Ни его холода, ни его жестокости. Потому что эта жестокость была стеной, за которой я могла прятаться.

— Я знаю, — сказала я тихо. — И я не попрошу тебя остановиться.

Его плечи едва заметно опустились. Словно он до последнего ждал, что я ужаснусь или отшатнусь. Но потом его лицо изменилось. Королевская маска треснула, и сквозь неё проступило что-то совершенно другое. Что-то уязвимое и настоящее.

— Когда ты закричала… — его голос дрогнул, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Когда твоя боль ударила меня через связь… Рина, я шесть лет не знал, что такое паника. А сегодня я задыхался. Я чувствовал, как чужая воля ломает тебя, и не мог добежать. Этот страх… он был сильнее любой ярости. Он был невыносим.

Он замолчал, глядя на меня так, словно я была единственным маяком в кромешной тьме. — Как ты с этим живёшь? — спросил он хрипло. — Знать, что того, кого ты любишь, могут ранить, и чувствовать эту боль вместе с ним?

Я встала, обошла стол и опустилась на подлокотник его кресла. Положила ладонь на его плечо — тёплое, напряжённое, живое.

— Плохо, — призналась я честно. — Я справляюсь отвратительно, Морвен. Злюсь не на тех. Плачу в тесто. Срываюсь на Хельгу. Подкупаю Каэля пирожными. Жалуюсь Лейре, которая закатывает глаза и варит нам горькую дрянь от бессонницы. Я же не герои из баллад. Просто продолжаю идти, потому что остановиться — значит сдаться.

Он медленно повернул голову, его щека коснулась моей ладони.

— И этого достаточно?

— Этого более чем достаточно.

Он перехватил мою руку и прижался губами к моим пальцам. Его дыхание было горячим. — Рина.

— М?

— Суп.

Я моргнула, сбиваясь с мыслей.

— Что — суп?

— Ты варила суп, когда они напали. Тыквенный, с корицей. Я почувствовал его запах через связь. За секунду до того, как ударил менталист. Самый мирный, домашний запах… а потом всё рухнуло.

— И?

— Он пригорел?

Я уставилась на него. На этого человека, который только что хладнокровно признался в убийстве, который держал на себе груз короны и проклятия, который совсем недавно едва не сошёл с ума от страха за меня. И первое, что его по-настоящему волновало сейчас — мой тыквенный суп.

Смех подступил к горлу. Неожиданный, нервный, со всхлипом, который был наполовину смехом, наполовину слезами. Я смеялась, уткнувшись ему в плечо, и чувствовала, как его руки обнимают меня, крепко, надёжно, словно замыкая круг.

— Понятия не имею, —выдохнула я, вытирая мокрые щёки.

— Хельга, наверное, спасла.

— Хельга надёжная.

— Хельга — скала. Как Каэль, только с тестом.

— Хорошая аналогия… Можно я посижу тут ещё минуту?

— Сиди столько, сколько захочешь.

— Осторожнее с такими предложениями. Я могу принять их буквально и остаться тут до утра.

— Я именно это и имел в виду.

Мы сидели в тишине. Грим тяжело вздыхал у наших ног. За окном темнело — быстро, по-валькерийски, без полутонов. Звёзды выступали на чёрном небе одна за другой, как искры от остывающего очага. Связь между нами пульсировала. Тихо, ровно, живо. Наша форточка выдержала. И мы тоже.

Дневник. Ночь. Голова всё ещё гудит, но я должна это записать.

'День 3 после ритуала. Нападение. Эльморские менталисты пытались разрезать нашу связь. Не вышло. Морвен убил одного. Хладнокровно, без единой эмоции. И сказал, что сделает это снова, если они не отстанут. Я думала, что испугаюсь этой его стороны. Тёмного короля, которого боялся весь континент. Но я не испугалась. Я почувствовала себя в безопасности. Возможно, я тоже немного сошла с ума. А ещё он сказал, что чуть не задохнулся от страха, когда мне было больно.

Мы победили. Но это не похоже на триумф. Это похоже на кухню после тяжёлого банкета: всё получилось, гости ушли живыми, а ты стоишь посреди разгрома, вытираешь сажу со лба и просто радуешься, что ноги держат. Но мы справимся. Мы всегда справляемся.'

Я подумала и дописала на полях:

'P. S. Суп не пригорел. Хельга спасла.

p.p.s. Он спросил про суп. После убийства, после ментальной атаки, после признаний — про суп. Безнадёжен. Абсолютно. Мой.'