Глава 26 · «Вкус жизни»

После — это когда перестаёшь считать. Когда перестаёшь ждать, что завтра всё рухнет, и начинаешь просто жить.

Но «после» в Валькерхольде началось не с тишины и не с покоя. Оно началось с запаха уксуса и меди. Потому что прежде, чем начать жить, кому-то пришлось оттирать кровавую воду из щелей между каменными плитами в королевском кабинете.

Тело мужчины-менталиста, а точнее то, что от него осталось после того, как Морвен разбил ледяную статую, упаковали в просмоленные мешки, пересыпали солью и погрузили на повозку. Каэль лично составил письмо для Совета Эльмора. Короткое. Жёсткое. Без дипломатических реверансов. «Ваши люди нарушили границу и напали на корону. Это тело — предупреждение. Следующий раз я не буду присылать останки. Я приду сам».

А женщина… Женщина сидела в подземелье.

На четвёртый день после атаки Морвен спустился к ней. И я пошла с ним. Мне не хотелось смотреть на допросы, и от одной мысли о подземелье тошнило. Но через связь я чувствовала: ему нужно, чтобы я была рядом. Как якорь. Чтобы он не соскользнул обратно в ту самую ледяную пустоту, из которой только что вырвался.

В камере было сухо и холодно. Руны Лейры на стенах глушили любую магию. Менталистка сидела на стуле, её обмороженные руки были забинтованы, а лицо осунулось и постарело лет на десять лет.

Морвен сел напротив. Спина прямая, лицо спокойное. Тот самый Тёмный король, которого боялся континент. Вчера эти руки разбили её напарника, как стеклянную игрушку. Сегодня они ровно лежали на коленях.

— Совет Эльмора, — хрипло произнесла она, прежде чем он успел открыть рот. — Лорд-менталист Вейнар. Они боятся вас. Пустота делала вас предсказуемым. Теперь вы живой человек с эмоциями. А эмоции с вашей стихией… это угроза.

— Что с принцессой Ивелин? — голос Морвена был ровным. Ледяным.

— Под домашним арестом. Обвинена в сговоре с вами. Что делать с ней, пока не знают.

Морвен кивнул. Медленно.

— Передай Совету, когда мы отправим тебя обратно. Если они тронут принцессу, я не буду присылать останки в следующий раз.

Женщина усмехнулась кривыми, синими губами.

— Вы думаете, они испугаются? Вы убили моего напарника, как собаку. Вы…

— Я сделал то, что должен был сделать, — перебил он тихо. — И сделаю снова. Столько раз, сколько потребуется. И да, они испугаются. И прибегут как раз как нашкодившие псы просить косточку.

Он встал.

— Допрос окончен. Каэль, готовь её к отправке.

Он развернулся и пошёл к двери. Я поспешила за ним. В коридоре Морвен остановился, прислонился к холодной каменной стене и закрыл глаза. Через связь на меня накатила волна такой тяжёлой, свинцовой усталости, что у меня самой подогнулись колени. Он не чувствовал вины за убийство. Но он чувствовал вес короны, которая только что стала в десять раз тяжелее.

Я молча подошла и взяла его за руку. Он сжал мои пальцы. Крепко. И мы так постояли минуту в полумраке подземелья.

А потом началась обычная жизнь.

Первая неделя была похожа на выздоровление после тяжёлой болезни. Лейра категорически запретила мне использовать магию, пока резерв не восстановится. Я готовила обычную еду. Хельга смотрела на это одобрительно: она всегда считала, что хороший повар прекрасен и без «южного колдовства».

Морвен тоже выздоравливал. Только от другого.

Форточка осталась открытой, но чувства приходили волнами. Непредсказуемо и невовремя. Шесть лет его лицо было маской. Теперь маска треснула, и за ней обнаружился человек, который не помнил, как отличить раздражение от усталости.

И на пятый день ко мне на кухню пришёл Каэль.

Один, без повода. Сел на табурет у стены, тот самый, который под его весом жалобно скрипнул и героически не сломался, и некоторое время молчал. Лицо у него было тяжёлое, угрюмое.

Я не торопила. Каэлю нужно время, чтобы собраться с мыслями. Как мне нужно время, чтобы собрать ингредиенты.

— Он смеялся, — сказал Каэль наконец.

Я замерла с ложкой в руке.

— Что?

— Сегодня утром. На тренировке во дворе. Я показывал новобранцам приём с мечом, один из них запутался в собственных ногах и сел в лужу. Морвен стоял на балконе. И он засмеялся.

Каэль замолчал. Потом добавил тише:

— Не улыбнулся, Рина, представляешь. Засмеялся. Коротко и очень тихо. Но я услышал.

Я поставила ложку. Аккуратно, потому что, если бы сделала это быстро, уронила бы.

— Каэль…

— Я не плачу, — предупредил он, хмуро глядя в стену. — У меня репутация.

— Я ничего не говорила.

— И не говори.

Я молча достала из кармана фартука миндальное пирожное в аккуратной коробочке, которую я придумала специально, чтобы не мять их больше. Я испекла их утром, словно предчувствуя, что мне они понадобятся, и положила одно перед Каэлем.

Тот посмотрел на пирожное. Потом на меня.

— Они теперь всегда в твоем кармане?

— С тех пор как познакомилась с тобой. Ешь. Тебе нужны силы, чтобы таскать на себе радость.

Он взял пирожное. Съел молча. Встал, расправил широкие плечи.

— Спасибо, Рина. И за пирожное. И за то, что он теперь… живой. Даже если этот живой король пугает меня до жути.

Он ушёл. Табурет под ним скрипнул в последний раз почти облегчённо.

Хельга, которая всё это время стояла у печи и делала вид, что не слушает, громко высморкалась в полотенце.

— Аллергия, — буркнула она.

— На что?

— На чувства. Развели тут.

Тарен пришёл на седьмой день.

Главный советник. Прагматик. Человек, который ещё месяц назад хотел женить Морвена на эльморской принцессе и убрать меня подальше от королевской кухни и сердца. Человек, которого я мысленно называла «змея в камзоле» и к которому испытывала стабильную неприязнь, замешанную на уважении. Потому что Тарен был хорош в своём деле. Как чеснок: запах невыносим, а без него суп не суп.

Он появился на кухне ближе к вечеру, когда я заканчивала накрывать ужин. Встал в дверях, оглядел помещение: мои банки со специями, Хельгу, возившуюся с тестом, близнецов у котла, Грима, растянувшегося у очага. И все это с выражением человека, который ступил на территорию противника и прекрасно это осознаёт.

— Мастер Соларис.

— Советник Тарен. Какая честь. Чем могу помочь?

Он помолчал. Потом произнёс, ровно, сухо, как зачитывал государственный указ:

— Я пришёл сказать, что ошибался.

Хельга уронила скалку. Берта, которая чистила морковь в углу, подняла голову. Даже Грим открыл один глаз.

— Простите? — переспросила я, потому что мне показалось, что я ослышалась. Или что мир перевернулся. Или что в суп попала галлюциногенная специя.

— Ошибался, — повторил Тарен, и по его лицу было видно, что это стоило ему физических усилий. — Относительно вас и вашего влияния на короля.

Я стояла с половником в руке и не знала, что делать. За все недели в Валькерхольде я научилась справляться с мрачными королями, проклятиями, менталистами и ужасной погодой. Но к извинениям Тарена жизнь меня не готовила.

— Я считал вас угрозой, — продолжил он. — Южная чужачка с сомнительной магией, которая влезла в жизнь короля и нарушила порядок, который я выстраивал шесть лет. Я хотел вас убрать. Не думайте, что я злой. Простой расчёт. Это всё, что у меня было. Всё, что, как мне казалось, нужно Валькерии.

Он сделал паузу. Спина прямая, руки сцеплены за спиной — привычка человека, который всю жизнь контролировал каждый жест.

— Я не учёл одного.

— И чего же?

— Что Валькерии жизненно необходим живой эмоциональный король. И что вы — единственная, кто мог ему это вернуть.

Тишина на кухне стала такой плотной, что сопение Грима казалось очень громким. А он сопел и смотрел на Тарена очень одобрительно. Тот делал вид, что мнение собаки его не интересует. Как бы не так.

— Я не прошу вашей дружбы, — добавил Тарен. — И не жду прощения. Но я официально признаю факт: без вас Морвен через два-три года оказался бы окончательно отрешен от жизни, его бы больше не волновала страна, и Валькерию просто растащили бы на кусочки соседи. Вы это предотвратили. Ценой, которую я считал невозможной. Я ошибался в расчётах. Для советника это — худшее, что можно признать.

Я смотрела на него долго. На его узкое, жёсткое лицо. На седые виски. И впервые увидела не врага, а просто человека, который очень долго нёс чужую корону на своих плечах и наконец выдохнул.

— Тарен, — сказала я. — Хотите суп?

Он моргнул.

— Что?

— Суп. Тыквенный. С корицей. Без магии, просто суп. Вы, кажется, не ели сегодня. У вас тени под глазами больше моих, а мои, поверьте, впечатляют.

Тарен смотрел на меня так, будто я предложила ему станцевать на столе.

— Я… не затем пришёл.

— Знаю. Но суп всё равно полезнее извинений. Садитесь.

Он не сел, но и не ушёл. Стоял и смотрел, как я наливаю суп в миску — тяжёлую, глиняную, ту самую, из которой ел Морвен в первый вечер. Она идеально балансировала с супом.

— Без магии? — уточнил он.

— Без магии. Просто тыква, масло, корица и немного сливок. Обычный вкусный суп.

Он взял миску. Посмотрел на нее. Потом на меня.

— Вы странная женщина, мастер Соларис.

— Мне это говорят каждый день. Ешьте.

Тарен ел суп стоя, у дверного косяка, как человек, который даже в момент перемирия не готов занять место за чужим столом. Но тем не мене он съел все. И когда поставил миску, на его лице появилось выражение, которого я никогда на нём не видела.

Удивление.

— Вкусно, — сказал он. Как будто это тоже стоило ему усилий. — И тепло. Спасибо. Рина.

— На здоровье, советник Тарен.

Он коротко кивнул, развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Хельга подняла скалку с пола.

— Что это было? — спросила она.

— Конец света, — сказала я. — Или начало нового. Пока не решила.

Лейра, в отличие от Тарена, не приходила с визитами примирения. Она приходила каждый день, как обычно, с отварами, тетрадью и бесконечными замечаниями. Я воспринимала это как легкое стихийное бедствие.

— Не двигай правой рукой слишком резко, у тебя контур Сути ещё не стабилизировался.

— Лейра, я чищу картошку.

— Чисти левой.

— Я правша!

— Значит, станешь левшой!

Лейра продолжала ругаться, ворчать, критиковать мои отвары, осанку, режим сна и мою привычку вставать в четыре утра.

Это и была её форма любви, я это поняла давно. Лейра заботилась так, как северный ветер заботится о скалах — обдувая их до блеска, стачивая всё лишнее, оставляя только прочное. Жёстко. Необходимо. Навсегда.

— Лейра, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели у неё в каморке и пили чай (по-прежнему обувь тролля, но я уже начала находить в нём что-то родное).

— Ммм…

— Спасибо.

— За что?

— За всё. За ритуал. За то, что не дала мне сдохнуть от истощения. За то, что стояла за дверью каждый раз, когда я делала что-то безумное. За отвары. За простую веру в меня.

Лейра посмотрела на меня поверх чашки. Её глаза на секунду стали теплыми и лучистыми. Каждый раз я замирала от такого, потому что, когда складки на ее хмуром лице разглаживались, она превращалась в неописуемую красавицу. Я все чаще замечала, как смотрит на нее Каэль, когда она не видит.

— Рина.

— Да?

— Заткнись и пей чай.

— Это «всегда пожалуйста»?

— Это «заткнись и пей чай».

Я пила. И она пила молча, рядом. И у меня никогда не было подруги ближе.

А Морвен… Морвен учился.

Учился жить с чувствами, как ребёнок учится ходить — неуверенно, с падениями, с удивлением от каждого нового шага. Только ребёнку год, а ему двадцать девять, и чувства, которые у годовалого приходят постепенно, одно за другим, капля за каплей, на него обрушились все разом. И у него теперь была та самая тихая, сосредоточенная серьёзность человека, который впервые за шесть лет заново открывает собственный мир.

Каждый день приносил что-то новое. Маленькое. Незаметное для всех остальных, но такое огромное для него.

Вкус хлеба.

Это случилось за завтраком, на шестой день после менталистов. Я принесла хлеб — обычный, без магии, тот, что Хельга пекла каждое утро для всего замка. Даже не мой. Морвен взял кусок, откусил привычно, без ожиданий, как делал каждый день.

И остановился.

Я видела, как менялось его лицо. Медленно, как рассвет. Как будто внутри что-то в нем раскрывалось — с «еле слышно» на «тихо, но отчётливо». Его пальцы, те самые, что ещё неделю назад ломали кости врагам, теперь бережно держали корку, будто боясь её раскрошить.

— Что случилось? — спросила я, когда он замер.

— Хлеб, — сказал он. И в его голосе было столько удивления, сколько обычный человек вкладывает в слова «чудо» или «невозможно». — Он… тёплый. И хрустит. И внутри мягкий. И пахнет… пшеницей? И чем-то ещё.

— Дрожжами.

— Дрожжами, — повторил он, как будто это было названием редкого драгоценного камня.

Он доел этот кусок хлеба, как другие люди пьют дорогое вино — медленно, с закрытыми глазами, пропуская каждый глоток через всё тело. И в этот момент я впервые по-настоящему осознала: он не просто вернулся. Он заново родился.

Холод окна.

Морвен всегда стоял у окна. Привычка, когда не чувствуешь ничего, нужно хотя бы на что-то смотреть. Но раньше окно было просто стеклом. Картинкой, за которой была чужая, недоступная ему жизнь.

Теперь он подошёл к нему, прижался лбом к стеклу и резко поддался назад.

— Холодное, — сказал он. С таким лицом, будто стекло его укусило.

— Это Валькерия, — сообщила я очевидный факт, улыбаясь. — Тут всё холодное. Кроме меня.

— И кроме супа.

— И кроме супа. Да.

Он снова прижался лбом к стеклу. На этот раз не отдёрнулся. Стоял и чувствовал: холод, гладкость, то, как стекло запотевает от его дыхания. Маленькое чудо, доступное каждому ребёнку. Недоступное ему шесть лет.

Я отвернулась. Потому что смотреть на это было как на рождение, слишком личное, слишком настоящее.

Шерсть Грима.

Это стало ритуалом. Каждый вечер, после ужина, Морвен садился в кресло у камина и гладил Грима. Перебирая густую шерсть пальцами: медленно, сосредоточенно, как будто составлял список ощущений. Тут жёсткая, тут мягче, тут пушистый, тёплый, невесомый подшёрсток.

Грим лежал и блаженствовал. Его хвост стучал по полу мерно, ровно, как метроном, глаза закрывались, а тело расслаблялось, превращаясь из собаки в меховой коврик.

Однажды, глядя на это, я тихо спросила:

— Как ты его сейчас ощущаешь?

Морвен не поднял головы. Продолжал гладить. Его движения были точными, уверенными, полными тихой благодарности.

— Тёплый. Живой. Когда дышит, мех поднимается и опускается. Уютный.

Пауза.

— Я помнил. Шесть лет. Помнил, что он мягкий и теплый. Но память — это слово, ощущения ушли. А теперь вернулись. И знаешь, Рина, это так прекрасно, просто ощущать его шерсть под пальцами.

Запах моих волос.

Это случилось на восьмой день, совершенно неожиданно. Я стояла у плиты, помешивая рагу. Просто, без магии, мясо с овощами. И не слышала, как мужчина вошёл. Морвен двигался бесшумно, это была привычка человека, который шесть лет не ощущал собственного тела. Ноги ступали ровно, точно, без лишних звуков.

Он остановился за моей спиной. Близко. Я почувствовала его тёплое, ровное присутствие через связь раньше, чем услышала физически. Но не обернулась, потому что знала: если обернусь, он отступит. А мне этого совершенно не хотелось.

И тогда он наклонился. Чуть-чуть. И вдохнул.

Мои волосы. Мои безумные, непослушные, вечно лезущие в лицо кудри, пахнущие розмарином, корицей, немного дымом и совсем чуть-чуть ванилью, потому что ваниль из моих волос не вымывалась, кажется, никогда.

— Рина, — сказал он очень тихо, у самого моего уха.

— М? — Я очень старалась, чтобы голос не дрогнул. Получалось плохо.

— Ты пахнешь вкусно.

— Прямо так?

— Да. Кухней и домом.

— И как? Всё ещё твое любимое «хорошо»?

Рагу булькало на плите, а я стояла с ложкой в руке и боялась пошевелиться. А Морвен молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не «хорошо». Другое слово. Я его ещё не нашёл, но найду.

Он выпрямился и вышел. Я стояла у плиты с ложкой в руке и горящими щеками и думала: если я сейчас упаду в обморок, рагу пригорит, и это будет самый глупый повод для кулинарной катастрофы в истории Валькерхольда.

Рагу не пригорело.

И смех.

Это было на девятый день.

Мы ужинали. Обычный ужин, ничего особенного: рыба с овощами, хлеб, компот из местных ягод, которые Хельга собирала на склонах и которые были кислыми, но после варки с мёдом становились очень вкусными.

Я рассказывала ему о своей первой попытке испечь хлеб в Гильдии. Мне было четырнадцать. Хлеб буквально взорвался. Я положила слишком много дрожжей и слишком мало терпения, и потом еще бухнула здоровую дозу магии. Тесто поднялось выше формы, выперло крышку и разлетелось по потолку. Мастер Гвидо, сухой, строгий старик, который не улыбался, кажется, с рождения, стоял посреди кухни в белом тесте с головы до ног и молчал. Две минуты. Потом сказал: «Соларис. Чтобы завтра потолок блестел. И магию надо контролировать лучше».

Я рассказывала это, размахивая руками, изображая тесто и мастера Гвидо, собственный ужас. И где-то на фразе «мастер Гвидо снял тесто с брови и посмотрел на него с таким выражением, будто оно задолжало ему денег» Морвен…засмеялся.

Тихо, коротко, как человек, который разучился и вспоминает заново. Звук был хриплым, немного неуклюжим, как первый аккорд на расстроенной гитаре. Но это был настоящий и живой смех. Когда Каэль рассказывал про него, я так завидовала, что меня не было рядом. Но вот же он, я слышу его сама.

Я замолчала. Посреди предложения. Он тоже. И посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я буду помнить до конца жизни: чистое, искреннее удивление человека, который обнаружил, что умеет летать.

— Я… — начал он.

— Ты засмеялся, — прошептала я.

— Да, — сказал он. И добавил тихо: — Из-за тебя.

Мы смотрели друг на друга через стол, заставленный тарелками и свечами. И связь между нами, такая тёплая, ровная, живая, гудела.

— Расскажи ещё, — попросил он.

— Что?

— Что-нибудь. Про тесто или Гильдию. Про твою маму, южный рынок. Что угодно. Просто — говори.

Я и говорила. Всё, что приходило в голову. Про маму и её булочки. Про рынок в Солирене, где торговцы кричат так громко, что чайки обижаются и улетают. Про свою первую кулинарную победу — яблочный пирог, который заставил мастера Гвидо сказать «приемлемо», и это было равнозначно стоячей овации. Про бабушку, которая учила меня месить тесто и говорила: «Тесто чувствует руки. Злые руки — жёсткий хлеб. Добрые руки — мягкий».

Я говорила, а он слушал. И время от времени его рот подрагивал, а глаза были живыми.

Свечи на столе оплыли, оставив лужицы воска. Грим у камина перестал вздыхать и просто замер, положив морду на лапы. Тишина стала как остывающий карамельный соус: тяжёлой, сладкой, тягучей.

Морвен плавно встал и обошёл стол, остановившись рядом с моим стулом.

— Рина, — сказал он тихо.

Я подняла голову. Его пальцы коснулись моей щеки. Большой палец медленно провёл по скуле, задержался у виска, и через связь я почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Не от страха, — выдохнула я.

— Я знаю.

Он наклонился. Поцелуй был спокойным, глубоким, нашим. Он целовал так, как я готовила: без спешки, с вниманием к каждой детали. Его губы были тёплыми, уверенными. А когда руки подняли меня со стула как пушинку, скользнули по талии и прижали очень близко к себе, я поняла, что Морвен решил шагнуть дальше в наших отношениях. Как же я этого ждала…

— Останься, — попросил он, отстраняясь на миг. — Со мной, сегодня.

— Да, — вот и все, что смогла я прошептать прямо в его губы.

Они были тёплыми, уверенными, а через связь нахлынула волна эмоций. Я ощутила, как он чувствует меня, считает пульс, фиксирует лёгкое дрожание колен, то, как я затаила дыхание. И одновременно я чувствовала: его силу, контроль, и ту самую тихую панику на самом дне, которая шептала: «Я не хочу тебя сломать, я боюсь сорваться, но не могу остановиться».

— Рина, — он отстранился на сантиметр, лоб коснулся моего. Его глаза были тёмными и такими живыми. — Скажи, если я слишком…

— Не смей, — прошептала я, притягивая его за ворот рубашки. — Не смей останавливаться.

Он усмехнулся и подхватил меня на руки. Я вздрогнула, ощутив, как Морвен использует свою магию. На этот раз его стихия играла другую игру. Я ахнула, разглядев, как за окном ударил небольшой смерч. Раздался гомон и крики. Со всех сторон побежали люди. Мужчина улыбнулся как-то по-мальчишески и совершенно незаметно пронес меня в свою спальню сквозь весь замок, рассеяв смерч одним движением брови, когда мы оказались там.

— Ты…ты…хулиган!

Пока я в шоке хватала ртом воздух, Морвен просто взял и поцеловал меня снова. Слова конечно же сразу потеряли всякий смысл. Теперь он уже делал это без пауз и без оглядки. Руки мужчины двигались быстро и точно: платье, пояс, ткань, которая скользнула вниз ручейком. Каждое прикосновение было вопросом, на который тело отвечало раньше, чем разум. А связь между нами гудела, как натянутая струна, усиливая каждый вздох, каждый стук сердца, каждый жаркий участок кожи.

Грим, который влетел в спальню вслед за нами, сначала лег, закрыв лапами глаза, а потом и вовсе тактично вышел, толкнув лапой дверь назад.

Я осторожно дотронулась до груди Морвена руками. На ощупь он был прохладным, как валькерийское утро. А я горела. И когда его кожа коснулась моей, этот контраст температур ударил в голову сильнее любого вина.

Он опустил меня на кровать. И я медленно провела ладонью по его спине, нащупывая каждый шрам, каждую линию мышц. Через связь я чувствовала, как он вздрагивает от каждого движения, как дыхание сбивается, как он на секунду замирает, не зная, что делать с этой лавиной ощущений. Шесть лет. Шесть лет он не чувствовал ничего. А сейчас чувствовал всё — и меня, и себя, и нас обоих одновременно.

— Рина, — прошептав он, когда контроль начал таять, уступая место чему-то первобытному и честному. — Я чувствую тебя. Как… как воздух. Ты вся моя…

Я не могла говорить. Только чувствовать. Его силу, осторожность, руку, переплетающуюся с моей. Его губы на моём виске, на шее, на губах. И связь, которая не закрывалась, не отступала. Наоборот — распахивалась, впуская всё: жар, нежность, страх, восторг, ту самую ваниль, которая теперь была не просто запахом, а отпечатком нас двоих.

Мы стали единым целым, и в этот миг наши сознания словно слились в порыве страсти, а потом она отхлынула, оставляя нас наполненными и уставшими.

Морвен лёг рядом, притянул меня к себе и обнял.

— Не уходи, — попросил он осторожно.

— Я и не собиралась, я тут надолго. Привыкай, — прошептала я, устраиваясь головой у него на плече.

За окном темнело. Морвен лежал и тихо гладил мои волосы. Медленно, сосредоточенно, как будто запоминал каждую прядь. Мы лежали в тишине. Связь между нами пульсировала ровно и спокойно как второе сердце.

— Морвен, — сказала я через некоторое время.

— Да?

— На завтрак будет каша. С двойной порцией корицы. Нечего баловать тебя постоянно блинчиками и яичницей.

— Так каша награда или наказание?

— Это обещание. Что вкус никуда не денется.

Он сжал меня крепче.

— Приму к сведению.

Я устроилась поудобнее головой у него на плече, и мужчина натянул одеяло мне до самого подбородка. В камине догорали угли. За окном шумело море, и ветер гудел в башнях, но здесь, в его спальне, было тихо. Впервые за всё время — по-настоящему тихо, мирно и спокойно.

Грим вернулся в спальню, тяжело вздохнул, поудобнее устраиваясь на ковре, и через минуту его ровное посапывание стало частью этой новой, странной тишины. За окном темнело, но мне уже не было холодно.

— Ты тёплая, — сказал он. Кажется, это было открытие вечера.

— А ты прохладный, — отозвалась я. — Но это даже приятно.

Он хмыкнул и притянул меня ближе. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как расслабляются мышцы, как усталость накрывает нас обоих.

Я закрыла глаза. Морвен пах хвоей и чуть-чуть мятой. Его рука лежала на моей талии, тяжёлая и надёжная. И впервые за долгие месяцы в Валькерхольде мне не хотелось вскочить в четыре утра и бежать на кухню. Хотелось просто лежать здесь и слушать, как он дышит.

— Спи, — прошептал он.

— Уже.

И это была правда. Сон пришёл глубокий, спокойный, без сновидений. Просто темнота, в которой было уютно. Мы проспали до самого утра, впервые вместе, в одной постели. И это было так же правильно, как хороший хлеб: просто, необходимо, навсегда.