Глава 27 · «Последний ингредиент»

Он готовился три недели.

Я знала об этом, потому что связь, помимо полезных функций вроде «почувствовать, что он в опасности» и «понять, что он голоден, раньше, чем он сам», имела один побочный эффект, о котором Лейра деликатно умолчала: я ощущала его волнение. Как лёгкий зуд под кожей, как предчувствие грозы.

Три недели Морвен Валькер, король Валькерии, стихийник высшего ранга, человек, который в одиночку положил двух эльморских менталистов и который теперь каждую ночь держал меня в объятиях так, будто боялся, что я исчезну к утру, нервничал. Тихо, сдержанно, по-морвеновски, но нервничал.

Я чувствовала это за завтраком, когда он слишком долго размешивал остывшую кашу, превращая её в однородную серую массу. За ужином, когда он поправлял манжету каждые пять минут, хотя она сидела идеально. По ночам, когда связь пульсировала его бессонницей, и я просыпалась от того, что он лежал рядом, широко открытый глазами, и смотрел в темноту потолка, словно пытаясь разглядеть там ответы, которых не было.

— Ты не спишь, — шептала я, поворачиваясь к нему в темноте.

— Спи, Рина, — отвечал он тихо. Голос был ровным, но через связь я чувствовала липкий, холодный страх. Страх сделать ошибку. Страх, которого он не знал шесть лет, пока был пустым. И конечно же я не спала.

На двенадцатый день я столкнулась с Лейрой в коридоре. Она несла поднос с какими-то мрачными зелёными отварами, от которых пахло болотом и отчаянием.

— Ты выглядишь так, будто тебя пытали, — констатировала она, окидывая меня взглядом, острым, как скальпель. — Круги под глазами. Дрожь в руках. Бледность, нехарактерная для южанки.

— Морвен не спит, — пожаловалась я, потирая виски. — Через связь я чувствую его тревогу. Что происходит, Лейра? Он болен?

Лейра фыркнула, звук вышел короткий и сухой.

— Если бы он был болен, я бы знала первой. Нет, он здоров. Более чем.

— Тогда почему он ходит как тень? Почему он советуется с Тареном по ночам? Почему Каэль смотрит на меня так, будто хочет извиниться за то, чего не совершал?

Лейра остановилась. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — понимание? Сочувствие? Но она лишь пожала плечами, и поднос в её руках даже не дрогнул.

— Пей отвар, Рина. И перестань искать логику там, где её нет. Иногда мужчины делают глупости не потому, что больны, а потому, что… — она запнулась, словно подбирая слово, которое сочла недостойным произносить вслух в каменном коридоре. — Просто пей. И постарайся не уронить ничего тяжёлого в ближайшие дни. Нервы у всех на пределе.

Она ушла, оставив меня с подносом и ощущением, что весь замок знает секрет, который от меня скрывают. А это, честно говоря, бесило, потому что я привыкла быть самым информированным человеком на кухне, а кухня, как известно, центр любого мира. Если стены говорят, то почему они молчат со мной?

На пятнадцатый день я попыталась поговорить с Каэлем. Он стоял у дверей кабинета Морвена, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто охранял вход в ад, а не в королевскую канцелярию.

— Каэль, — позвала я, подходя ближе.

Он вздрогнул, повернулся. Его лицо было непроницаемым, как гранитная скала, но в уголках глаз залегла тень усталости.

— Мастер Соларис. Добрый день.

— Что происходит? — спросила я, не тратя время на приветствия. — Морвен уже третий день не выходит из кабинета после ужина. Тарен входит и выходит с видом человека, который потерял ставку на скачках и теперь должен отдать последний камзол. Что они делают?

Каэль стиснул челюсти. Мышцы на шее напряглись.

— Его Величество занят важными делами.

— Государственными? — я прищурилась, вспоминая слова Лейры. — Тарен сказал мне вчера, что эти дела «не имеют отношения к политике».

Каэль отвёл взгляд. Ему было трудно смотреть мне в глаза, и это было хуже любых слов.

— Я не могу обсуждать действия короля.

— Каэль, пожалуйста. — Я сделала шаг вперёд, и мой голос стал тише, мягче. — Я чувствую, что он боится. Через связь. Он боится чего-то, что касается меня. Скажи мне, я сделала что-то не так? Я нарушила какой-то протокол?

Каэль посмотрел на меня. Долго. С тем особенным выражением, которое у него появлялось, когда он понимал, что сейчас будет трудно, но отступать некуда, потому что перед ним стоит не просто повар, а женщина, которую любит его король.

— Рина, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как удар камня о камень. — Вы ничего не сделали. Наоборот. Вы… — он оборвал себя, словно понял, что сказал лишнее, и резко выпрямился. — Просто подождите. Его Величество сам всё объяснит, когда будет готов.

— Когда это будет?

— Скоро, — буркнул он, зашел в кабинет и решительно захлопнул дверь перед моим носом, оставив меня стоять в пустом коридоре с ощущением, что я уперлась лбом в закрытые ворота.

Я осталась одна. Тишина коридора давила на уши. «Скоро». Что значит «скоро»? Завтра? Через неделю? И почему от этого слова внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком?

Вечером того же дня я пришла на кухню, надеясь найти убежище среди знакомых запахов. Хельга месила тесто. Берта чистила картошку. Было тихо, если не считать ритмичного стука ножа о доску и тихого бульканья котлов.

Хельга не обернулась. Её широкая спина, привыкшая к тяжести мешков с мукой, даже не дрогнула. Она месила тесто, ритмично, мощно, выбивая из него воздух. Увидев моё лицо, она даже не остановилась.

— Садись, — сказала она.

Я села на табурет, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Хельга, — начала я тихо. — Все что-то знают, кроме меня. Лейра молчит. Каэль прячет глаза. Морвен… Морвен боится. Я чувствую это через связь. Что происходит?

Хельга перестала месить. Вытерла руки о фартук, оставив на ткани белые следы муки. Повернулась ко мне. Её лицо было серьёзным, обветренным, с глубокими морщинками вокруг глаз, но взгляд — тёплый.

— Рина, — сказала она. — Ты умная девушка. Ты пробилась через проклятие, которое не могли снять лучшие маги. Ты заставила короля чувствовать. Ты заставила Тарена уважать себя. Ты заставила меня… — она запнулась, словно слово «любить» застряло у неё в горле, и заменила его на: — … принять тебя как свою.

Она подошла ближе, взяла мои руки в свои — шершавые, сильные, пахнущие дрожжами.

— Неужели ты думаешь, что человек, который прошёл через всё это ради тебя, сделает что-то плохое?

У меня перехватило дыхание.

— Нет. Но я боюсь, что не справлюсь. Что я сделаю что-то не так.

Хельга усмехнулась. Криво, но добро.

— Глупая. Ты не должна ничего делать. Твоя задача — быть собой. Той самой, которая варит суп, когда ему плохо. Которая смеётся, когда он серьёзен. Которая просто есть.

— И всё?

— И всё. Просто будь собой и расслабься. Все будет, хорошо. Ты мне веришь?

— Конечно.

Она отпустила мои руки и вернулась к тесту.

Я вышла из кухни с ощущением, что пол под ногами стал твёрже

Ночью я проснулась от того, что Морвен снова не спал.

Через связь я чувствовала его волнение. Что-то похожее на сосредоточенность, смешанную с надеждой, со страхом, что он делает что-то неправильно. Как будто он стоял на краю обрыва и собирался прыгнуть, зная, что внизу вода, но не зная, насколько глубокая.

Я повернулась к нему в темноте. Положила ладонь ему на грудь. Сердце билось часто, сильно, как птица в клетке.

— Морвен, — прошептала я.

Он повернул голову. Его глаза в лунном свете казались почти чёрными, бездонными.

— Я разбудил тебя, — сказал он.

— Нет. Я сама проснулась. Через связь.

Он помолчал. Потом тихо сказал:

— Прости.

— За что?

— За то, что держу тебя в неведении.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него внимательнее. На его лицо, которое за эти недели стало для меня таким же знакомым, как собственное отражение. На руки, которые держали меня каждую ночь. На его губы, которые целовали меня так, что я забывала, как дышать.

— Морвен, — сказала я. — Что бы это ни было, я тебе доверяю. Ты знаешь это?

Он смотрел на меня долго и внимательно. И в его взгляде я увидела ту самую решимость, о которой говорила Хельга.

— Знаю, — сказал он наконец.

— Тогда делай, что должен. Я подожду.

Он накрыл мою руку своей, прижал к груди, закрыл глаза. Через связь я почувствовала, как его волнение чуть отступает, сменяясь чем-то тёплым и благодарным.

— Спи, Рина, — сказал он тихо. — Я скоро лягу.

И я уснула, потому что верила ему.

На девятнадцатый день его волнение вдруг сменилось тихой, сосредоточенной решимостью. Я чувствовала это через связь: как натянутая струна, наконец, перестала дрожать и обрела чёткий, ровный тон. Морвен спал глубже. Ел с аппетитом. Даже шутил за завтраком — редко, криво, но шутил. И я поняла: он закончил.

Двадцатый день прошёл в странной, звенящей тишине. Замок будто затаил дыхание. Каэль ходил с прямой спиной, как на параде. Тарен молча подписывал бумаги, не поднимая глаз. Лейра просто кивнула мне в коридоре: «Удачи».

А на двадцать первый день, когда я стояла у плиты и мешала соус, король вошёл на кухню.

— Рина, ты не могла бы зайти в малую столовую сегодня вечером? После ужина. Когда будет удобно.

Ладошки вспотели, я кивнула он ушел.

Вечером я переоделась в свое почти самое красивое платье.

Малая столовая встретила меня вечерним солнцем, пробивавшееся сквозь высокие витражи. Оно окрашивало каменные стены в тёплые, почти южные тона. Валькерия сегодня решила притвориться Солиреном.

Морвен стоял у окна. В тёмной рубашке, без камзола, без короны. Волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл по ним рукой несколько раз, что я уже научилась распознавать как признак крайнего волнения. На столе, накрытом тяжёлой льняной салфеткой, лежал свиток.

Грим устроился у камина и выглядел так, будто его специально расставили для создания атмосферы.

— Рина, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был тише обычного, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда связь переполнялась эмоциями.

— Морвен.

Я подошла ближе. Через связь его волнение хлынуло на меня волной, собранное, направленное, отчаянное. Как у человека, который стоит на краю обрыва и собирается прыгнуть, зная, что внизу вода, но не зная, насколько глубокая.

— Я подготовил… — начал он, и его голос звучал так, будто он репетировал эту фразу двадцать раз и всё равно не был уверен в интонации. — Я подготовил текст.

— Текст.

— Да. Документ. С изложением… предложения.

Мой мозг, который до этого момента генерировал десятки версий происходящего, вдруг замер на одной-единственной и выдал тихое, восторженное, совершенно неуместное «ой».

Морвен кивнул, потянулся к столу и снял салфетку. Под ней лежал свиток. Настоящий, на плотном пергаменте, с восковой печатью Валькерии на тёмно-синем шнуре. Выглядело это так, будто он собирался объявлять войну.

— Морвен, что это?

— Предложение о заключении союза. Между мной и тобой. На постоянной основе, с обоюдного согласия.

Он написал мне предложение руки и сердца в формате государственного документа.

— Ты составил официальный документ?

— Да. Тарен помог с формулировками. У него опыт в составлении межгосударственных договоров, я счёл это релевантным.

— Тарен помог с формулировками… — как дурочка повторила я за ним, пребывая в глубоком шоке.

— Он предложил стандартный формат дипломатического соглашения с поправками на личный характер союза.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня одновременно умирает и воскресает что-то очень важное. Какая-то часть, мечтавшая о романтическом признании при свечах, тихо легла и скончалась. А на её месте выросло что-то гораздо лучшее: понимание, что именно так он любит. И что любой другой вариант был бы враньём.

— Прочитай, — сказал он. И добавил тише: — Пожалуйста.

Я взяла свиток, развязала ленту, сломала печать, развернула пергамент. Пергамент шуршал, как сухие листья. Чернила пахли дубом и железом. И я начала читать.

'Его Величество Морвен Первый, Король Валькерии, Хранитель Северного Побережья, Лорд Валькерхольда, настоящим предлагает Мастеру Кулинарной Магии Рине Соларис из Солирена следующее:

Пункт Первый. О сути предложения. Данный документ представляет собой формальное предложение о заключении брачного союза между вышеуказанными сторонами на условиях, изложенных ниже.

Пункт Второй. Об основаниях. Основанием для данного предложения являются: а) наличие магической связи между сторонами, установленной посредством ритуала; б) взаимная… (слово было зачёркнуто и переписано трижды)…привязанность сторон, подтверждённая рядом событий, описание которых прилагается в Приложении А; в) практическая целесообразность формализации отношений для обеспечения стабильности Валькерии…'

Я остановилась на «практической целесообразности» и подняла глаза. Он сидел прямо, как на официальном приёме. Руки на столе, пальцы сцеплены. На лице выражение человека, который ждёт приговора.

— Приложение А? — спросила я.

— Перечень событий, подтверждающих взаимную привязанность. Я составил хронологически. Начиная с тыквенного супа.

У меня дрогнули губы. Я кивнула и продолжила читать.

«Пункт Третий. Об условиях. а) Стороне Б (Рине Соларис) гарантируется полная автономия в вопросах управления королевской кухней, включая право на неограниченный заказ специй из Солирена за счёт королевской казны.»

У меня затряслись губы.

«б) Стороне Б гарантируется право на ношение фартука в любых помещениях замка, включая тронный зал, приёмную и личные покои Стороны А, без ограничений по времени и поводу.»

Я прижала ладонь ко рту. Пергамент вдруг стал тяжёлым.

«в) Стороне Б гарантируется неприкосновенность личного запаса ванили, который не подлежит конфискации, перераспределению или использованию третьими лицами без письменного согласия Стороны Б.»

Первый звук, который вырвался из меня, был похож одновременно на смех и на всхлип. Потому что этот невозможный, сухой, проклятый, мой человек вписал в официальный государственный документ пункт о неприкосновенности моей ванили.

«г) Стороне Б гарантируется право просыпаться поздно по выходным дням, если таковые будут установлены по взаимному согласию сторон.»

«д) Стороне А (Морвену Валькеру) гарантируется ежедневный завтрак, приготовленный Стороной Б, включая кашу с корицей, на период не менее чем всю оставшуюся жизнь обеих сторон.»

«е) Псу Гриму гарантируется статус члена семьи с правом на отдельную порцию мяса при каждом приёме пищи и место у камина, которое не может быть оспорено никем, включая Стороны А и Б.»

Грим у камина поднял голову, чихнул и вильнул хвостом, как будто понял, что его упомянули в важном документе.

Последний пункт. Я еле видела буквы. Пергамент дрожал в моих пальцах.

«Пункт Четвёртый. О дополнительных обстоятельствах. Сторона А хотела бы отметить, что данный документ составлен не потому, что Сторона А не способна выразить свои чувства словами (хотя это действительно так), а потому, что Сторона А считает Сторону Б заслуживающей документа, в котором её права и интересы зафиксированы формально и не могут быть отменены никем, включая саму Сторону А. Сторона А также хотела бы сообщить, что за двадцать один день подготовки данного документа Сторона А перечитала семнадцать книг о брачных традициях четырёх королевств, проконсультировалась с Каэлем (бесполезно), с Тареном (формально полезно, эмоционально бесполезно) и с Лейрой (полезно, но унизительно), и пришла к выводу, что ни один из существующих форматов предложения не подходит для ситуации, в которой проклятый король просит мастера кулинарной магии остаться с ним навсегда. Поэтому Сторона А выбрала единственный формат, в котором чувствует себя уверенно: государственный договор. В связи с вышеизложенным, Сторона А спрашивает Сторону Б: Вы согласны? Подпись: Морвен Первый. Место для подписи Стороны Б: _______________»

Я положила свиток на стол. Аккуратно, потому что мне хотелось прижать его к груди и никогда не отпускать, но пергамент уже был мокрый от моих слёз.

— Ты плачешь, — сказал Морвен. Голос ровный, но через связь я чувствовала, как его волнение превращается в панику. — Лейра сказала, что слёзы могут быть как положительным, так и отрицательным индикатором, и я должен уточнить контекст прежде, чем делать вывод.

— Лейра сказала, — повторила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Да. Она также предупредила, что, если ты начнёшь швырять предметы, мне следует немедленно покинуть помещение. Каэль с ней согласился.

— Морвен. Ты провёл три недели, составляя мне предложение руки и сердца в виде государственного договора с приложениями?

— С одним приложением. Приложение А, хронология событий…

— Ты вписал в официальный документ пункт о моей ванили?

— Ваниль представляет для тебя значительную эмоциональную и профессиональную ценность. Я счёл важным гарантировать её юридическую защиту.

— И пункт о фартуке в тронном зале?

— Запрет на твой фартук в любом помещении замка противоречил бы твоим базовым правам.

— И отдельный пункт для Грима?

— Грим является полноправным участником наших отношений с момента их возникновения. Исключить его из документа было бы несправедливо.

Грим, услышав своё имя, встал, подошёл к столу и положил голову Морвену на колено, как будто подписывал свой пункт лично.

И я рассмеялась. В полный голос, запрокинув голову, хватаясь за край стола, потому что на его абсолютно серьёзном лице медленно проступал ужас человека, осознающего, что его предложение, возможно, было не самой удачной идеей в истории романтики. А я хохотала и плакала одновременно, потому что это была самая удачная идея. Самая честная. Самая наша.

— Это хороший смех или плохой? — уточнил он.

— Морвен, это лучшее предложение руки и сердца в истории всех четырёх королевств, и, если кто-нибудь скажет иначе, я скормлю ему пирожок с чесноком.

— Значит, положительный ответ?

— Это «да», ты невозможный, сухой, формальный, проклятый, любимый мой дурак. Это «да».

— Ты назвала меня дураком.

— В контексте принятия твоего предложения.

— Нестандартная процедура.

— Добро пожаловать в отношения с южанкой. У нас все процедуры нестандартные.

Его рот дрогнул, левая сторона первая, и улыбка расползлась по лицу медленно и неудержимо, как тесто, которое наконец поднялось.

— Тебе нужно подписать, — сказал он.

— Серьёзно?

— Это официальный документ. Без подписи Стороны Б он не имеет юридической силы.

Он достал перо с серебряным наконечником, явно приготовленное заранее. Чернильница тоже была на столе, спрятанная за подсвечником. Я обмакнула перо, вывела своё имя на отведённой строке. И внизу, мелким, размашистым почерком, добавила:

«Условие Стороны Б: Сторона А обязуется завтракать каждый день. Без пропусков. Без „нецелесообразно“. Без „мне всё равно“. Каша с корицей или последствия.»

Морвен наклонился, прочитал, и его улыбка стала шире на целый миллиметр, что для него было равнозначно хохоту.

— Условие принято.

— И ещё одно, — добавила я вслух. — Встань.

Он встал. Я обошла стол и остановилась перед ним. Близко, так близко, что чувствовала его запах: холодный ветер, камень и теперь ещё чуть-чуть корицы, потому что корица моей кухни въелась в его одежду, как ваниль в мои волосы.

— Когда нормальные люди делают предложение, — сказала я, — они целуют невесту. А не составляют протокол.

— Этого нет в документе, — признал он.

— Потому что некоторые вещи не нужно записывать. Некоторые вещи просто делают.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах, приглушённых, зимних, но живых, я видела что-то, для чего он три недели искал правильные слова и не нашёл.

— Рина, — сказал он. — Я нашёл слово.

— Какое?

— То, которое искал вместо «хорошо». Когда ты рядом. Когда пахнет кухней.

— Какое?

— Дом. Ты пахнешь домом.

И поцеловал.

Медленно, уверенно, как всё, что он делал с тех пор, как перестал бояться. Через связь я ощущала его чувства, как вторую мелодию поверх первой: удивление, нежность, желание и что-то огромное, тёплое, что не помещалось ни в какой документ и не нуждалось в юридических формулировках.

Грим тактично отвернулся к камину, положив морду на лапы.

В комнате не было ничего, кроме шума крови в ушах, тепла его рук и вкуса корицы на губах. И слово «дом», которое теперь звучало не как метафора, а как факт. Как печать на пергаменте. Как начало.