Глава 28 · «Ваниль и рябина»

Свадьбу назначили через месяц после предложения. Но за три дня до неё в Валькерхольд прибыли послы Эльмора.

Это было само по себе зрелище: десять повозок, гружённых тюками с королевскими печатями Эльмора, свита в парадных мундирах, и во главе — пожилой мужчина в строгом тёмном камзоле. Лицо у него было спокойным, непроницаемым, с той особой печатью, какая бывает у придворных, переживших несколько смен власти. Он шёл с прямой спиной и заранее заготовленной речью на устах.

— Лорд Кельнар, новый глава Совета Эльмора, — представился он, склонив голову в формальном поклоне. — Прибыл с официальным посланием от короны и… извинениями за действия предыдущего руководства.

Морвен принял их в тронном зале. Я стояла в стороне, в красивом новом платье цвета вишни, которое меня заставляли надеть всей кухней, и наблюдала, как мой будущий муж ведёт дипломатию.

Морвен принял из рук посла пергамент, не спеша развернул, прочитал. В воздухе повис только звук шуршащей бумаги и ровное дыхание стражи.

— Лорд-менталист Вейнар снят с поста, — произнёс король наконец, не поднимая глаз от текста. — Обвинён в превышении полномочий и нарушении межгосударственных соглашений. — Он поднял взгляд. — Казнён?

Кельнар поморщился, но голос сохранил дипломатическую гладкость:

— Формально: «покинул пост по состоянию здоровья». Но вы все понимаете, Ваше Величество.

— Понятно, — сказал Морвен. — И какие отношения с нашей страной вы планируете развивать?

— Мирные, Ваше Величество, — Кельнар сделал паузу, достал запечатанный конверт и с поклоном протянул его мне. — Личное послание от принцессы Ивелин для мастера Соларис.

Я взяла конверт. На нём не было печати — только моё имя, написанное аккуратным, изящным почерком.

— Принцесса Ивелин, — добавил Кельнар осторожно, — просила передать, что она… благодарна за вашу доброту. И надеется, что когда-нибудь сможет лично поздравить вас.

— Она в безопасности? — спросила я прямо.

— Принцесса находится под присмотром Совета, мастер Соларис. Официально — восстанавливает силы после напряжённой миссии. Фактически же её статус остаётся вопросом внутренней политики Эльмора. Совет соблюдает все протоколы и обеспечивает принцессе необходимый комфорт.

— И что это значит на практике?

— Это значит, что она жива, здорова и проводит дни в библиотеке. — Он сделал небольшую паузу, и в ней прозвучало всё то, что дипломаты обычно оставляют между строк. — Она интересуется южными специями и кулинарными трактатами. Передала, что благодарна за ваше участие и надеется, что обстоятельства однажды позволят ей лично поздравить вас.

Я тихо усмехнулась.

— Передайте ей, что она всегда будет желанной гостьей в Валькерхольде.

Кельнар кивнул.

— Совет также просит позволения присутствовать на вашей свадьбе как почётные гости. Если это не доставит неудобств.

Морвен посмотрел на Тарена, тот кивнул.

— Разумеется, — сказал Морвен. — Добро пожаловать.

Послы ушли. В зале остались мы трое: я, Морвен, Тарен.

— Это ловушка? — спросила я.

— Нет, — ответил Тарен. — Это капитуляция. Они испугались. И теперь хотят показать, что «новые» эльморцы не имеют отношения к Вейнару.

— А Ивелин?

— Будет сидеть в изоляции, — сказал Тарен сухо. — И писать вам письма. Я уже подготовил ответные каналы. На случай, если ей понадобится… помощь в отъезде.

Я посмотрела на Морвена. Он смотрел на меня.

— Ты не будешь вмешиваться? — спросила я.

— Я буду ждать, — ответил он. — Пока она сама не попросит.

— Знаешь, я думаю, она найдет выход, — сказала я тихо. — такой, что менталисты от нее еще будут плакать.

Я вскрыла конверт и сунула письмо в карман фартука. Прочту попозже. Пока было меню, мука, хаос и двадцать три блюда, которые должны были стать нашей историей.

Потому что она началась с еды, продолжилась с нею и, если мне будет позволено решать (а мне будет, это теперь юридически закреплено), продолжится едой тоже.

Меню я составляла две недели.

Лейра сказала, что это чрезмерно. Каэль сказал, что я его впечатляю и немного пугаю. Хельга ничего не сказала, только посмотрела на мой список из двадцати трёх позиций и тихо села на табурет, как человек, осознавший масштаб предстоящего бедствия.

— Двадцать три блюда, — произнесла она.

— Двадцать три.

— А сколько будет гостей?

— Двести. Плюс замковый персонал. Плюс стража.

— Стража?

— Каэль сказал, что, если стража не получит праздничный ужин, он лично придёт на кухню и будет стоять в дверях, пока я не передумаю. Мы, конечно, не посадим их с гостями, они просто вне влезут. Но накроем отдельный стол в малой зале.

— Хорошо, — сказала Хельга. — Двадцать три блюда. И три повара плюс две половинки на вот это все. Это выполнимо, если мы начнём за три дня и не будем спать.

— Мы не будем спать, — подтвердила я.

— Я так и думала, — вздохнула Хельга. — Ну что ж. Показывай меню.

Меню было не просто списком блюд. Меню было историей, рассказанной через вкусы и запахи, и каждое блюдо — глава. Я объясняла это Хельге, показывая каждый пункт.

— Первое: тыквенный суп с корицей.

Хельга кивнула. Она помнила. Первое блюдо, которое я приготовила для Морвена в этом замке. Тепло, уют, ностальгия. Начало всего. Суп, который пробил стену на первые несколько секунд и показал мне, что за ней есть человек.

— Второе: пирожки с капустой.

— Подкупные, — уточнила Хельга с тенью улыбки.

— Именно. Те, которыми я завоевала Каэля.

— И меня, — тихо добавила Хельга, и это было, наверное, самое откровенное признание, которое я от неё слышала за всё время.

— Третье: каша с корицей и мёдом. Да-да, не смотри на меня так. Наши завтраки. Каша официально даже в документах теперь есть. Как я могу ее исключить.

— Я молчу.

— Четвёртое: рагу с розмарином и тимьяном. Первый настоящий ужин, тридцать секунд живых глаз. Я помню каждую из этих секунд.

Я перевела дух.

— Пятое, яблочный пирог. Бабушкин рецепт. Потом варенье из инжира с сыром и тостами. И конечно глинтвейн. Для холодных валькерийских вечеров.

Хельга слушала, кивала, записывала. Её лицо было сосредоточенным и немного торжественным, как у человека, который понимает, что участвует в чём-то большем, чем просто готовка.

— Восьмое, девятое, десятое — местные валькерийские блюда. Рыба, оленина, корнеплоды. Потому что это его дом, и его дом должен быть на столе тоже. Они зашли нашим гостям эльморцам, значит, это достойная еда.

— Мы приготовим это все, —сказала Хельга. — Не забывай, что ты теперь не одна. Даже близнецы теперь готовят, а раньше я не пускала их дальше кладовки.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как в горле встаёт комок, и быстро перешла к следующему пункту, потому что, если я сейчас расплачусь, мы потеряем время, а времени у нас мало.

— В общем, список длинный, прочтешь сама. И последнее. Двадцать третье блюдо. Десерт. Шоколадный торт.

Хельга подняла голову.

— Тот самый?

— Да. С ванилью. Как на его день рождения. Только больше. Намного больше. На двести человек.

— Это прекрасно, — сказала Хельга.

— Что? — Я осеклась, мне послышалось?

— Эта твоя идея рассказать вашу историю через еду. Она прекрасна.

Я смотрела на неё, на это грубое, красное, обветренное лицо, которое за эти месяцы стало для меня таким же родным, как мамино, и думала, что никогда, никогда не смогу отблагодарить эту женщину так, как она заслуживает.

— Хельга.

— Не начинай. У нас двадцать три блюда, и, если ты сейчас будешь обниматься, мы потеряем полчаса.

— Двадцать минут.

— Нет. Я уже знаю, как ты обнимаешься. Полчаса минимум.

Три дня до пира прошли в управляемом хаосе.

Кухня превратилась в штаб военной операции. Хельга командовала так, что Каэль на её фоне казался мягким и уступчивым. Близнецы не только таскали тяжести, но встали на заготовки вместе с Бертой, которая молча и неутомимо чистила, резала и шинковала всё, что попадалось под руку, а я металась между котлами, как дирижёр оркестра, в котором все инструменты играли одновременно и каждый требовал внимания.

Шоколад для торта привезли из Солирена, Каэль лично проследил, чтобы гонец не задержался ни на час. Специи я проверяла сама, каждую банку, каждый пакет, потому что после истории с подавителями и ядами в моих запасах я больше никому не доверяла, кроме собственного носа. Тот не подводил никогда.

Морвена на кухню не пускали. Это было моё единственное условие.

— Почему? — спросил он за завтраком, в последнее утро перед свадьбой.

— Потому что это сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы.

— Ты не любил сюрпризы, когда не чувствовал ничего. Теперь любишь, просто ещё не знаешь об этом.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я научилась читать как «ты, вероятно, прав, и это раздражает», и ничего не сказал. Только Грим, лежавший под столом, согласно вильнул хвостом, потому что Грим всегда был на моей стороне, особенно после того, как его статус члена семьи закрепили юридически.

Мама приехала за день до свадьбы. Тихо, без предупреждения. Оказалось, Морвен отправил гонца в Солирен ещё за две недели: тройка сменных лошадей, закрытая повозка, проверенный проводник. Чтобы мама успела к сроку и не выбилась из сил в дороге. Никаких геройских скачек, только расчёт и та самая тихая забота, которую он не умел показывать, но научился делать. Когда я увидела маму на пороге, просто уткнулась лицом в её плечо и не могла выговорить ни слова. Морвен стоял рядом, молчал, но через связь шло ровное, тёплое: «Правильно».

Утро свадьбы началось не с колоколов, а с шагов и ругательств. В мою комнату ворвалась Хельга с платьем и взглядом генерала, Берта со шпильками, которые я боялась даже брать в руки и мама, заранее утирающая слезы. Она несла коробки, пахнущими лавандой и южным солнцем. Близнецы тащили тазы с горячей водой, чтобы сделать мне прическу. Даже Лейра заглянула, сунула мне флакон с каплями «от дрожи в голосе» и буркнула: «Пей за час. И не реви до алтаря, иначе вся красота потечет». После чего она осмотрела все это поле битвы и по-тихому сбежала.

Платье мое было не похоже на традиционное шёлковое облако. Но оно было моим. Когда я спросила о традиционном свадебном цвете Валькерии, Морвен лишь улыбнулся и сказал, что я — будущая королева, а потому могу выходить замуж в чем угодно. И я все равно буду красивой.

Так что мое платье было тёплого, пряного оттенка, как шафран, смешанный с паприкой, с подолом, который не волочился по полу и не путался в ногах. Вышивка по краю шла не северными узорами, а знакомыми мне завитками: колосья, звёздочки аниса, веточка розмарина. Хельга шила его сама, ворча на каждую строчку и вытирая глаза тыльной стороной ладони. Корсет был удобным и не стягивал рёбра. Рукава спускались до локтя, чтобы не лезли в тесто и не путались под рукой. Фартук мы придумали такого же цвета что и платье и более широкий чем обычно, чтобы спасти платье от еды. Хельга подумала обо всем. Теперь он висел на крючке у двери.

Я нервничала. Конечно, мне было далеко до невест из дамских романов, но это не мешало мне трястись как осиновый лист. Руки дрожали. Через связь я чувствовала Морвена. Его волнение накладывалась на мое и множилось. Он дышал ровно, пытался себя контролировать. Но связь не врала: его сердце билось чаще, чем у Грима на пробежке. Он боялся, что я передумаю. В последний момент. У двери. На пороге.

Меня привезли к маленькому уютному храму недалеко от замка. Религия здесь не любила пафоса как в Солирене. Я тайком выдохнула. Больше всего я боялась опозориться перед огромной толпой народа. Но нет, в храм пустили лишь узкий круг. Остальные будут позже на праздновании.

Когда двери в храм распахнулись, я увидела Морвена. Он стоял в темно камзоле с такой же вышивкой, как и на моем платье, с волосами, зачёсанными назад, и нервно сжимал руки. Храм был очень милый и по-валькерийски простым. Король стоял под каменной аркой, увитой сухим плющом и ветками горной рябины и смотрел на меня. В его глазах я видела столько невысказанных чувств, столько искреннего восхищения, что губы задрожали.

Я шла медленно, потому что ноги не слушались. В храме было очень тихо. Я не могла смотреть по сторонам. Боялась, что если оглянусь, то обязательно споткнусь. Связь натянулась, зазвенела. Когда я поравнялась с Морвеном, он осторожно взял меня за руку, нечто хрупкое и бесконечно ценное.

Церемония действительно была короткой, но даже ее я не запомнила. В ушах стоял гул, коленки дрожали. Пожилой архиепископ прочёл вступительные слова, что-то о вечности, любви и долге. На словах о детях Морвен кашлянул, я стремительно покраснела. Потом он соединил наши руки, обвязал их лентой и подвел к алтарю, который был спрятан за ширмой. На таинство с Богом никто не должен был смотреть кроме него и нас.

Мы подошли и положили руку на ледяной каменный алтарь. И в том же самый миг он стал теплым и вспыхнул ярким светом, заливая все пространство вокруг. Я на миг зажмурилась, а когда открыла глаза, Морвен стоял и обнимал меня. Лента на наших руках исчезла, а на запястьях появились тоненькие едва видные татуировки. Я поднесла руку поближе и улыбнулась. Цветок ванили и северная рябина.

Когда мы вышли из-за ширмы и подняли вверх руки, небольшой храм взорвался грохотом голосов. Думаю, он еще не слышал столько радости разом. Я наконец смогла выдохнуть и рассмотреть гостей.

Тарен стоял совсем рядом, в парадном камзоле, с лицом человека, который наконец смирился со всем и начинает получать удовольствие. Каэль стоял на вытяжку, и его подбородок дрожал с первой минуты до последней. В дальних рядах, по правую руку от прохода, чинно сидели двое из делегации Эльмора, остальных не пустили: в праздничных тёмных камзолах, очень тихие, наблюдавшие за северным обрядом с той осторожностью, с какой обычно наблюдают за стихийным явлением.

Лейра с Хельгой и Бертой сидели почти в обнимку, и вытирали глаза платочками. Мама, не скрываясь, плакала навзрыд. А близнецы синхронно шмыгали носами.

И конечно в проходе сидел он, Грим, и очень вежливо вилял хвостом. Наше большое пушистое счастье. Морвен провел целую баталию с архиепископом, но выторговал ему разрешение присутствовать на нашей свадьбе как члену семьи.

Но всё это было прелюдией, как специи перед главным блюдом. Мы вышли их храма и на нескольких экипажах вернулись в замок, где нас криком и гомоном встретила основная масса гостей. Я с подмогой быстренько рванула на кухню, где мы закончили последние приготовления.

Главное началось, когда двери большого зала распахнулись и все гости увидели стол.

Я стояла в дверях кухни, в том самом фартуке поверх свадебного платья и смотрела, как все замирают при виде того, что мы с Хельгой, Бертой и близнецами сотворили за три дня.

Стол тянулся через весь зал, длинный, как дорога из Солирена в Валькерию, и на нём стояло всё. Вся наша история, от первого дня до последнего, разложенная по тарелкам и мискам, дымящаяся, пахнущая, живая.

Тыквенный суп с корицей в огромных глиняных супницах, оранжевый, бархатный, с разводами сливок на поверхности. Пирожки с капустой, горячие, золотистые, с хрустящей коркой. Каша с мёдом и корицей в маленьких порционных горшочках. Рагу с розмарином, густое, ароматное, томлённое шесть часов, как мои чувства к этому человеку: долго, медленно, до полной готовности.

Яблочный пирог. Бабушкин. Огромный, на три противня, с золотистой решёткой из теста, через которую проглядывала начинка — мягкие дольки яблок, корица, чуть-чуть лимонного сока, чтобы не было приторно. Память. Самый сильный ингредиент из всех.

Варенье из инжира в маленьких стеклянных плошках, тёмное, густое, южное, как я сама. Глинтвейн в кувшинах, пряный, горячий как наша любовь. Валькерийская рыба, запечённая с травами по рецепту Хельги. Оленина с брусничным соусом, потому что север тоже умеет быть вкусным, просто стесняется.

Я плюнула на все условности и накрыла на стол все блюда разом. Без разделения во времени. Потому что мне так захотелось. Имею право раз в жизни.

Лишь центр стола был пустым. Торт — единственное, что я оставила напоследок. Как главный сюрприз.

Морвен сел во главе стола. Я села рядом впервые, плечо к плечу, рука к руке. Его ладонь нашла мою под столом и сплела пальцы, и через связь я почувствовала, как он счастлив.

— Рина, — сказал он тихо, пока гости рассаживались и зал наполнялся гулом голосов.

— М?

— Я чувствую запах. Всего стола и блюд. Одновременно.

— И как?

Он помолчал, подбирая слово. Он всегда теперь подбирал слова, потому что чувства были новыми и не все ещё имели названия.

— Как дом, — сказал он. — Пахнет как наш новый дом.

Я сжала его руку крепче и ничего не ответила, потому что ответ застрял где-то между горлом и сердцем и отказывался превращаться в слова.

Пир начался.

Тыквенный суп разнесли первым. Морвен попробовал, и на его лице проступило то выражение, которое я видела теперь каждый день, но к которому никак не могла привыкнуть: тихое удивление человека, который заново открывает мир. Он чувствовал корицу, тепло, сливки, и каждый вкус был для него как слово в книге, которую он когда-то читал и забыл, а теперь вспоминает, страница за страницей.

Каэль сидел через два места от нас и ел пирожки с таким видом, будто это была последняя еда в его жизни, и он собирался прожить её достойно. Четыре пирожка. Пять. Шесть.

— Каэль, — позвала я.

— М? — спросил он с набитым ртом.

— Оставь гостям.

— Я сегодня тоже гость, — сказал он и потянулся за седьмым.

Лейра пила глинтвейн с таким видом, будто оценивала его медицинские свойства, а не вкус, но я заметила, как она прикрыла глаза на секунду и чуть улыбнулась. Для Лейры это было равнозначно тому, чтобы встать на стол и запеть.

Напротив нее расселись эльморские послы, уже отложившие в сторону официальные манеры. Они выпили глинтвейн, расслабились и больше не казались среди нас стайкой мрачных ворон.

Мама сидела между Хельгой и Бертой и разговаривала с ними так, будто знала их всю жизнь. Мама умела это: входить в любой дом и становиться своей за десять минут. Хельга слушала, кивала и в какой-то момент улыбнулась. Я чуть не выронила вилку, потому что Хельга улыбалась примерно так же часто, как в Валькерии шёл тёплый дождь, то есть примерно никогда.

Тарен ел молча, аккуратно, как всё, что он делал. Но когда дошёл до рагу с розмарином, поднял голову, посмотрел на меня через стол и коротко кивнул. Один раз. Тарен такой…Тарен.

За соседним столом эльморские послы пробовали то же рагу с той же осторожностью, с какой обычно пробуют новое оружие, но быстро забыли о протоколе.

Яблочный пирог разнесли очень быстро, чтобы не остыл. Я волновалась, потому что яблочный пирог — это память о маме моего мужа, и я не знала, как он отреагирует теперь, когда чувства стали постоянными, пусть и приглушёнными. Раньше это была вспышка, несколько секунд, слёзы. Теперь это будет… дольше. Глубже.

Морвен попробовал пирог. Они делал это медленно, с закрытыми глазами, и на его лице я видела, как проходят волны: узнавание, тоска, нежность, и ещё что-то, чему я не знала названия, что-то, связанное с семьей, с памятью и прощением, с тем, как жизнь продолжается.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, и его взгляд был влажным, но спокойным.

— Похож на мамин, — сказал он тихо. — Не точно, но похоже.

— Я знаю. Я не могла повторить точно, у меня не было рецепта. Только твои воспоминания, которые ты мне рассказал.

— Ты молодец, Рина, спасибо.

— Я запоминаю всё, что ты мне рассказывал. Всегда.

Он больше ничего не сказал, только сжал мою руку, и это было лучше любых слов.

А потом наступил момент торта. Зал затих. Все смотрели, как пожилая валькерийская кухарка несёт шоколадный торт через весь зал с таким выражением лица, с каким несут корону. Ей помогали близнецы, потому что вынести это огромное чудо даже Каэлю было бы не под силу.

Торт был реально огромным, тёмным, сияющим, с двумя фигурками в виде меня и Морвена, вырезанными из мятных свечей, на верхушке, которые горели ровным, спокойным огнём. Только в этот раз торт был не для одного человека. Он был для всех. Потому что радость, которую я тогда хотела дать ему одному, теперь принадлежала всем нам, всему замку.

Хельга поставила торт посреди стола. Я встала, взяла мужа за руку и подошла ближе. Он потрясено молчал и рассматривал это чудо.

Хельга отступила на шаг и посмотрела на нас.

— Задувайте, — сказала она. Гости раздвинулись, близнецы быстро принесли нам маленькие табуретки, потому что достать до верха торта мы бы не смогли.

Мы аккуратно встали и наклонились к свечам вместе. Его дыхание смешалось с моим, тёплое и холодное, южное и северное. Два огонька мигнули и погасли. Тонкие ниточки дыма поднялись к потолку, унося с собой запах воска и мяты, которой Лейра по привычке пропитала свечи, потому что Лейра не может не пропитывать всё лечебными травами, это сильнее неё.

— А теперь режьте, — сказала Хельга. — И, если кто-нибудь скажет мне, что он не идеальный, я приложу его половником.

Я улыбнулась, Хельга нахваталась от меня вредных привычек.

Я взяла огромный нож и разрезала торт. Первый кусок достался Морвену. Большой, щедрый, с блестящим ганашем и тёмным, влажным мякишем. Морвен взял вилку, отрезал кусочек, положил в рот.

И улыбнулся по-настоящему, а его улыбка не гасла. Она оставалась, тёплая, тихая, постоянная, как свет через форточку, как его рука в моей, как вкус ванили в послевкусии.

— Рина, — сказал он. Голос негромкий, но весь зал почему-то затих, как будто все одновременно решили не дышать.

— Да?

— Шоколад с ванилью.

— Да.

Он смотрел на меня, и в его глазах отражались две тонкие ниточки дыма от потушенных отражалась я, счастливая и чуть смущенная.

— Спасибо, — сказал он. — За торт, суп, кашу. За каждый день, что ты есть в моей жизни. Ты — мой свет и мое счастье. Спасибо тебе за все.

И зал взорвался. Валькерийцы ударили кулаками по столу. Дружно, ритмично, как удары сердца. В Валькерии так выражают одобрение: молча, мощно, всем телом. Стол задрожал, кувшины подпрыгнули, тарелки зазвенели. Грим, лежавший под столом, вскочил и залаял. Каэль стучал кулаком громче всех, и его лицо было красным, и подбородок дрожал, и мне было всё равно, потому что мой подбородок тоже дрожал, а нос покраснел, и слёзы текли в тарелку с тортом, и торт от этого, наверное, стал ещё вкуснее, потому что соль в сладком — это честность, а я была честна, как никогда.

Мама плакала открыто, не стесняясь, как плачут южанки, громко и красиво. Хельга стояла у стены и яростно вытирала лицо полотенцем. Берта стояла рядом с ней в нарядном темном платье и тихо улыбалась, и это было как чудо, потому что Берта улыбалась ещё реже, чем Хельга. Близнецы выглядывали из-за них и громко всхлипывали.

Тарен сидел прямо, спокойно, с идеальной осанкой. Но его глаза блестели, и он отвёл взгляд, когда я на него посмотрела, потому что у Тарена тоже была репутация, и он не собирался портить её из-за шоколадного торта.

Вечер продолжался. Глинтвейн лился рекой, разговоры становились громче, кто-то из эльморской делегации расслабился настолько, что неожиданно затянул красивую песню о любви.

Морвен не отпускал мою руку почти весь вечер. Через связь я чувствовала, как он впитывает всю обстановку сразу, ровным, тихим потоком.

Ближе к полуночи, когда зал начал пустеть и самые стойкие гости перебрались к каминам с последними бокалами глинтвейна, Морвен наклонился ко мне и сказал:

Я прислонилась к его плечу, и мне было тепло и хорошо. И хоть за окном была валькерийская ночь, холодная и звёздная, внутри было очень тепло от людей, которых я любила. А еще тут был человек, с которым нас свела сама судьба, и конечно Грим, который спал у наших ног. Это была наша жизнь, которая наконец, наконец, наконец стала такой, какой должна была быть.

Когда зал окончательно опустел, я достала из потайного кармана на свадебном платье тот самый конверт. Встала у камина, где свет падал ровно, и развернула письмо. Я почему-то почувствовала, что пришло его время.

'Рина,

Я искренне поздравляю Вас. Вы выходите замуж за человека, которого любите. И я уверена, что вы оба будете очень счастливы.

Совет сменился. Вейнар мёрт, новый глава, лорд Кельнар, прагматик. Он понял, что война с Валькерией — плохая идея, особенно когда король только что продемонстрировал, что может делать с менталистами.

Я под домашним арестом. Совет не знает, что со мной делать. Убрать меня они не могут, потому что королевскую семью в стране любят, и будет бунт. Отпустить тоже, потому что я отказываюсь с ними сотрудничать. Поэтому они держат меня в изоляции и надеются, что я наберусь ума и приму их сторону.

Как бы не так.

Спасибо за то, что дали мне надежду, что не все браки — это политика.

Я не знаю, что будет дальше. Возможно, Совет найдёт способ использовать меня. Возможно, я найду способ сбежать. А может смогу изменить ситуацию в свою пользу. Время покажет.

Пока что я сижу в своей комнате, читаю книги о специях и думаю о том, что, может быть, моя история еще только начинается.

Поздравляю вас со свадьбой.

Ваша Ивелин'

p.s. Передайте с делегацией, пожалуйста, рецепт вашего фирменного тыквенного супа'.

Я перечитала последнюю строчку, улыбнулась и брала письмо обратно. Напишу позже и приложу рецепт. Кажется, у меня появилась подруга по переписке. Странно, но приятно.

Зал постепенно пустел. Гости расходились не спеша, обнимались, шептали поздравления, кто-то уже дремал прямо в креслах у камина. Мама собиралась одной из последних. Она подошла, всё ещё пахла корицей и тёплым вечерним воздухом, взяла меня за руки.

— Поехали со мной в Солирен? — предложила она, глядя на Морвена. — В свадебное путешествие. Рина покажет вам настоящий город: море, рынки, старые улочки. Познакомим вас с семьей. И песика своего возьмите, — она кивнула на крепко спящего у камина Грима, — Перчику он понравится.

Морвен кивнул. Тихо, но твёрдо, без тени сомнений.

— Обязательно, — сказал он. — Как только закончатся празднование, а это несколько дней минимум, я оставлю дела Тарену, и все вместе поедем в Солирен.

Я счастливо подпрыгнула. Домой, боже мой. Мама улыбнулась, погладила меня по щеке, поправила выбившуюся прядь и ушла вместе с Хельгой на кухню, они крепко сдружились за день.

Я смотрела ей вслед и улыбалась.

Зал окончательно опустел. Остались только мы, Грим у камина и тихий гул остывающего огня. Морвен не отпускал мою руку. Вечер был долгим, тёплым, пропитанным шоколадом, вином и смехом. А сейчас наступала тишина. Наша.

Дневник я решила закончить прямо сегодня, потому что он мне был больше не нужен. Я тихонько встала с кровати после бурной брачной ночи и сделала свою последнюю запись.

«Руки пахнут шоколадом и ванилью. Свадьба удалась. Морвен улыбался и сказал 'спасибо» при всех. Он изменился. Я тоже. Жизнь больше никогда не будет прежней. И это прекрасно.

Я невероятно счастлива.'