Эпилог

Утро началось не с запаха дров из кухонного очага. Оно началось с гула. Ровного, глубокого, бесконечного. Шум волн, разбивающихся о камни.

Я открыла глаза. В комнате еще пока было темно. Ох, шесть утра. Я проспала. Мышечная память повара, которая сильнее любого здравого смысла, уже тянула меня к плите, к котлам. Но я заставила себя остановиться. Вдохнула. Выдохнула. Отучать вставать себя в четыре утра было крайне тяжело. Сегодня мне удалось проспать почти до рассвета.

Я тихонько встала с кровати, накинула лёгкий льняной халат, открыла дверь на террасу и сделала шаг. А потом еще один и еще, прямо на пляж.

Ноги сразу утонули в прохладном, мелком песке. Он щекотал пальцы, мягкий, податливый, живой. Ветер с моря трепал подол, нёс запах соли, водорослей и чего-то сладковатого, как спелая тыква на солнцепёке. Я замерла, залюбовавшись начинающимся рассветом над морем. Не тем серым, колючим валькерийский светом, что пробивался сквозь окна в замке. А золотисто-розовым, теплым, уютным. Солнце ещё не взошло, но небо уже горело по краям, окрашивая воду в оттенки меди и жжёного сахара.

В спальне, за полуоткрытой дверью, спал Морвен. Ровно, глубоко, тяжело. Его рука была запрокинута на пустую половину постели, пальцы чуть сжаты, будто даже во сне он всё ещё искал меня. Дышал он медленно, но спокойно. Наконец-то. Три недели он почти не закрывал глаз. Три недели он вливал в маму сырую силу, бледнел, дрожал, но не отходил. Сейчас он просто спал. И я не стала его будить. Впервые за долгое время у нас было утро, которое не требовало ни решений, ни магии. Только волны и песок. И тишина, которая больше не давила на уши.

Наше «свадебное путешествие» должно было длиться три недели, а растянулось на три месяца. И всё начиналось так, как в тех самых дамских романах, что Лейра презирала, а я тайком листала на кухне в ожидании, когда поднимется тесто. Суета, шум, собранные подарки, а потом пришли они — шесть дней дороги в закрытом экипаже. Грим, который каждые два часа требовал остановок, воя так, будто его везут не на море, а на съедение легиону менталистов. Каэль, ворчащий на каждом привале, что он не может обеспечить его новой королеве должный уровень комфорта. И я, заправлявшая платье за пояс и готовящая на всех еду. Мама сидела в тени деревьев, пока я готовила и тихо улыбалась. А еще она терла голову, думая, что я не вижу.

А потом мы приехали в Солирен.

Экипаж остановился у дома. Я постучала, дверь открылась, и нас накрыло волной южного жара, запаха сушёной мяты, старой древесины и того самого неуловимого аромата дома, где всегда готовят что-то вкусное. Тётя Марна вышла на порог. Увидев меня, она замерла, потом резко выдохнула и уткнулась мне в плечо так, что я на секунду забыла, как дышать.

— Дома, — прошептала она. — Наконец-то ты дома.

Потом отстранилась, отряхнула мне юбку, как будто стряхивала слёзы вместе с пылью дороги, и только тогда заметила его. Грим стоял позади, огромный мрачный, с видом существа, которое только что преодолело шесть дней пути и теперь оценивает, стоит ли вообще тратить силы на приветствия.

А из-под ног тёти Марны, медленно, с видом хозяина, который терпеливо ждал, когда суета уляжется, выплыл Перчик. Рыжий, толстый. С одним висячим ухом и хвостом, который уже начал отбивать нервный ритм по половицам. Грим напрягся, уши поднялись, ноздри расширились. Он сделал шаг вперёд. Перчик, конечно, не испугался. Он был уличным боевым котом, закаленным постоянными драками. Подошёл вплотную, ткнулся холодным носом Гриму в лапу, чихнул, потом деловито обнюхал бок, хвост и вернулся к морде. Грим выдохнул и лёг. Положил голову на лапы, прикрыл глаза, но следил. Перчик, видимо, решил, что это приглашение, устроился прямо под его подбородком, свернулся клубком и тут же заурчал. Тётя Марна ошеломленно молчала. Мама, стоявшая позади, рассмеялась сквозь слёзы. А Морвен, стоявший рядом, вдруг сказал:

— Похоже, они поладили. Остался вопрос, как теперь попасть в дом.

Первые дни прошли в суете распаковки, бесконечных чаепитиях и попытках Грима найти общий язык не только с котом, но и с каждым углом нового дома. Но как только пыль улеглась, Солирен раскрылся нам по-настоящему.

Узкие улочки, вымощенные тёплым камнем, что грелся даже в тени. Рынки, заваленные корзинами с инжиром, гроздьями перца, связками сушёных трав. Мы с мужем ходили за руки, одетые в простые летние одежды. И как же я по этому соскучилась. Никто не косился в нас и не тыкал пальцем. Никто не кланялся. Король Валькерии в этом городе был просто высоким бледным парнем, который с восторгом ребёнка разглядывал лотки с оливками, пробовал на вкус финики и морщился, когда ему попадался слишком острый перец. А я смеялась. Часто, громко, без оглядки. Потому что здесь я была снова дома. Просто Риной, а не королевой или кулинарным магом.

А потом Морвен увидел южное море и пропал.

Тёплое, солёное, бесконечное. Он остановился на краю пирса, ветер трепал его волосы, сбивая строгую причёску, и я увидела, как в его глазах гаснет привычная настороженность. Он влюбился в море с первого взгляда. Просто стоял и смотрел, как волны накатывают и отступают, будто заново учился дышать. В тот вечер он не говорил. Только сидел на пирсе допоздна, слушал воду и гладил мою ладонь большим пальцем. Через связь я чувствовала, как в нём что-то разжимается, медленно, с болью и облегчением. Такое у нас было море, оно лечило души.

А потом пришла беда.

Спустя неделю мама слегла. Врачи и маги разводили руками, отвары Лейры, которые я привезла с собой, помогали слабо, а долгая дорога и тряска доконала её окончательно. Мама таяла на глазах. Ее румяное лицо осунулось, кожа стала прозрачной, дыхание — частым и поверхностным. Я сидела у её постели по ночам и плакала в подушку, чтобы не разбудить Морвена. Вот только он все чувствовал через связь. Каждая моя слеза отзывалась в нём как осколок стекла. Я знала, что он словно заново переживает смерть своей мамы, но не могла остановиться. Горе накрывало меня так, что я едва могла дышать.

Морвен купил два больших дома прямо на берегу. В один перевёз маму, чтобы она дышала целебным морским воздухом. С ней поселились тетя и Перчик. В другом жили мы: я, он и Грим, который сразу выбрал место у каминной топки и заявил его своим на века.

Я проводила почти все время с мамой, видя, как она тает день ото дня, но стараясь улыбаться, выходило откровенно плохо.

И мой король не стал ждать чуда. Он просто создал его сам.

Как-то ночью на меня нахлынула волна такой силы, что кровь почти закипела. Я вскочила с кресла у маминой кровати и ворвалась к нам в дом, почувствовав совершенно жуткую аномалию по нашей связи.

Прямо посреди гостиной воздух заледенел. Иней пополз по стенам, покрыл полки с книгами, заморозил чайник на камине. Грим с Перчиком забились в угол и прижались друг к другу. Морвен стоял в центре комнаты, босой, в одной рубашке, с закрытыми глазами, и вены на его висках вздулись, как натянутые струны. Он не произносил заклинаний. Он просто тянул магию из самого себя. Сырую, неподконтрольную, ту самую, что шесть лет спала в нём мёртвым грузом.

И он создал нечто удивительное.

В центре комнаты возникло зеркало из чистого льда. Сквозь него я увидела кабинет Тарена. Советник, по его же словам, чуть не умер от ужаса, когда его покои замёрзли за секунду, а в инее проступило лицо короля: ледяное, мрачное.

Дальше всё пошло как в лихорадке. Морвену удалось установить постоянный источник связи через лед зеркал. Тарен поднял на ноги всех магов королевства. Лейра напряглась до предела, перерыла архивы, наладила срочную связь с эльморскими целителями. Оказалось, лекарство существует. Просто Солирен потерял торговые пути с Эльмором сто лет назад и не знал о нём. Знания ушли, а болезнь осталась.

Эльморцы были рады оказалась нам эту простую услугу, и курьер выехал немедленно. А всё это время Морвен поддерживал маму магией напрямую. Он сидел по ночам у её изголовья, бледный как полотно, губы синели, руки дрожали, но он не отходил. Вливал силу. Дышал за неё. Чтобы она могла прожить еще один день в ожидании лекарства. Я чувствовала, как его связь со мной истончается, как он отдаёт себя по капле, как внутри гаснет свет. Я прижимала его ладонь к своей щеке и шептала: «Хватит. Пожалуйста, хватит». Но мой муж только качал головой. И смотрел на маму, просто на мою маму. На ту, что пекла пироги, пахла корицей и обнимала его так, что хрустели рёбра.

Когда через две недели привезли склянку с целебным отваром, он уже почти не мог встать. Но мама выкарабкалась.

И сегодня впервые мой храбрый, мой безумный муж наконец смог спокойно отоспаться.

Я прошла почти до самой воды опустилась на песок. Волна мягко обмыла щиколотки, отступила, оставив пену и влажный блеск. Ветер шевелил подол халата. Солнце наконец вынырнуло из воды, окрасив море в золото.

Грим выскочил из дома следом, мчался, поднимая тучи песка, и плюхнулся рядом с тяжёлым вздохом существа, которое считает своим долгом сопровождать хозяйку везде, даже на край света. Тёплый, лохматый, пахнущий хвоей и морской солью. Я аккуратно почесала его за пушистым ухом, пальцы зарылись в густую шерсть, и стало совсем хорошо.

— Думаешь, стоит ему сказать? — лукаво спросила я у Грима, не оборачиваясь к дому. — Или пусть ещё поспит?

Грим, который понимал интонации лучше многих людей, навострил уши. Хвост одобрительно застучал по песку. Пёс был за.

— Ладно, — прошептала я, и внутри всё затрепетало от предвкушения. — Скажу.

Грим тяжело вздохнул, словно соглашаясь на компромисс, и положил свою огромную голову мне прямо на живот. Я ахнула, отпихнула его и негромко рассмеялась.

— Эй, поосторожнее, — пробормотала я, почёсывая его за ухом. — Со мной теперь нежнее надо.

За спиной хрустнул песок.

Я не обернулась, почувствовав присутствие мужа заранее через ту самую тихую, почти невидимую нить, которая тянулась между. Он не должен был проснуться после восстанавливающего отвара. Лейра чётко сказала: три дня отдыха, полный магический сон, никаких резких движений. Но я ведь знала, как это работает. Я ушла, оставила рядом пустую половину кровати, и его тело, даже ослабленное и истощённое, среагировало на отсутствие раньше, чем успел проснуться разум. Но я так хотела посидеть у моря, что понадеялась, что Морвен поспит еще немного.

Он подошёл медленно, босиком. Без рубашки, волосы спутаны после долгого сна, под глазами ещё лежали тени, но он был здесь. Потому что для него я была важнее любого предписания Лейры.

— Сказать — что? — спросил Морвен хриплым, севшим после долгого сна голосом.

Потом опустился на песок рядом, тяжело прислонился ко мне и накрыл мою ладонь своей. Кожа была чуть прохладной, но пальцы сомкнулись уверенно, без дрожи. Я перевернула руку и сплела наши пальцы

Я повернула голову и нежно улыбнулась ему. Моему самому дорогому, невозможному мужу.

— То, что скоро ты будешь папой, — сказала я просто. — Мой проклятый король.

Он замер. Даже ветер, кажется, на секунду перестал трепать его рубашку.

— Нас… станет трое? — спросил он. Голос был неуверенным, в глазах застыл шок.

Грим, почуяв момент, громко гавкнул. Один раз. Совершенно по-человечески и очень возмущённо. Я рассмеялась в голос. Да так громко, что чайки взлетели с ближайших скал.

— Пятеро, — поправила я, кивая на пса. — Ты забыл посчитать члена семьи с юридически закреплённым статусом.

Морвен моргнул, посмотрел на Грима. Посмотрел на меня.

— Как пятеро?

— Пятеро, — улыбнулась я еще шире. — Я, конечно, кулинарный, но всё же маг, и чувствую биение двух сердец. У нас будет двойня, Морвен. Так что готовься — будет весело. Мы скоро разнесем Валькерхольд и Солирен заодно. Потому что я не готова круглый год жить в нашем мрачном и красивом замке. Я, конечно, люблю его, но море я люблю не меньше.

Морвен, кажется, даже перестал дышать, он сидел и просто смотрел на меня широко открытыми глазами. Меня по нашей связи накрыла волна такого чистого незамутненного счастья, что форточка затрещала по швам. Проклятье свернулось в какую-то мизерную горошину и перестало подавать признаки жизни.

А потом по его щеке, впервые за все двадцать девять лет его жизни, скатилась одна, единственная слеза. Он не стёр её, не отвернулся. Просто бережно обнял меня и прижал к себе. Ткань рубашки была мягкой, пахла чистым мылом и чем-то древесным.

Морвен отпустил меня и сел рядом, откинувшись назад и прикрыв глаза, просто купаясь в ощущении полного безграничного счастья. Я прислонилась к его плечу, а Грим рядом ворчливо вздохнул и устроился удобнее, положил морду на мои колени. Солнце наконец поднялось выше кромки воды, и стало тепло и хорошо.

Я не знаю, что будет дальше. Но завтра я снова встану в шесть утра и буду варить кашу. Вот только это будет уже новая глава нашей жизни. Просто ещё один завтрак. Только теперь нас будет пятеро.

Конец