Глава 16

Свиные котлеты и снежные лебеди

Джон

— Что ж, мирр ректор, я вынужден признать: магия миррин Морави крепко спит. И очень глубоко, на наше счастье.

На обед подали крестьянский капустный суп с курицей, ломтики жареного картофеля и удивительно вкусные свиные котлеты в сопровождении овощного салата. Винтеркорн сидел напротив меня, ел, как не в себя и выглядел крайне довольным.

— А у вас, кстати, есть знакомые в министерстве обороны? — поинтересовался я. Винтеркорн неопределенно пожал плечами. Майя в компании Кетти и Авенхви сидела за столом в углу, я чувствовал, что ее взгляд направлен в мою сторону и полон волнения.

— Вы это спрашиваете из-за того трагического случая с миррин Анжелиной? — ответил он вопросом на вопрос. Я кивнул. — Близких друзей нет, но приятели найдутся. Полагаете, камень гром-джа подбросили?

Конечно, подбросили. Ты это и устроил. Я слишком глубоко полез в дела его высочества Дастина — значит, надо оторвать мой любопытный нос.

Анжелину было жаль. Бесконечно жаль. Впрочем, зная ее характер, я понимал, что она скоро оправится. Ей всегда хотелось забраться повыше и усесться получше, так что она не упустит возможность стать чинской принцессой. А там драгоценный супруг подсуетится, Чинская империя наконец-то откроет свою академию чародейства и волшебства, и ее высочество Анжелина Хольцбрунн Вань станет там ректором.

Да уж, заманчивые перспективы. Хотелось надеяться, что они сбудутся.

— Вряд ли в министерстве настолько беспечны, чтобы пропустить такую опасную вещь, как заряженный гром-джа, — ответил я. — Разумеется, его подбросили, остается выяснить, на каком именно этапе это случилось. С такими камнями работаю я и Анжелина, значит, убить хотели кого-то из нас.

Арно понимающе кивнул. Он даже в лице не изменился — поддел на вилку ломтик перца из салата и сказал:

— Разумеется, Джон. Мне есть, с кем побеседовать об этом.

Я прекрасно понимал, что он этого не сделает. Когда усердно копаешься в таких вещах, то можно выйти на уважаемого человека — на самого себя.

— Что насчет конкурса? — не отставал я. Раз уж Винтеркорн вылез из библиотеки, в которую только что кофе и одеяло не принес, надо было задать ему много вопросов. — Поедете с нами?

Винтеркорн поднял левую бровь, аккуратно подведенную светло-коричневым карандашом.

— В каком смысле «с вами»? — уточнил он: я с удовольствием заметил, что приятель моего отца в самом деле удивлен. Мелькнула даже не мысль — решительное намерение: пойти и расколоть череп Огастаса. Кто бы ни говорил из него, он не имел отношения к моему отцу и не желал никому в замке ничего хорошего.

— Я отправлюсь на конкурс, — небрежно ответил я. — Буду сопровождать миррин Морави.

Я не сомневался, что он давно об этом знает. Безделье было лишь маской — все это время Винтеркорн подслушивал и высматривал.

На стол между солонкой и соусницами легло письмо из министерства: пришло прямо перед обедом, разрешало мне внеочередной отпуск и одобряло мою идею личного контроля той магической редкости, которая собиралась участвовать в конкурсе. Белесая бровь Винтеркорна поднялась еще выше. Я даже удивился его реакции.

Впрочем, удивляться-то как раз не следовало. Кто такая была для меня Майя Морави, что я собирался ехать с ней в столицу? Правильно, никто. Мне следовало просто передать ее чиновнику из министерства вместе со всей головной болью, которая к ней прилагалась, и забыть навсегда.

А я не мог этого сделать. Не мог и не хотел. Почему-то эти кофейные вечера сблизили нас настолько, что я пропустил в глубину души старое, почти забытое чувство, от которого становилось тепло и как-то свободно. Чувство, которое давным-давно запретил себе, чтобы больше никому не причинять боли.

Я считал его мертвым и похороненным. А оно, оказалось, по-прежнему жило.

— Разумно, — неожиданно согласился Винтеркорн. — Я рад, что вы будете с нами, мирр ректор. В случае Майи Морави чем больше опытных людей рядом с ней, тем лучше.

Дни до отправления в столицу пролетели незаметно. Анжелина окончательно поправилась, свыклась с чужой магией и даже сумела нарастить ее до прежнего уровня. Она приняла предложение принца Тао — парень был вне себя от счастья, Анжелина не скрывала, что испытывает только благодарность за свое спасение, но его высочеству этого было достаточно. После зимней сессии они собирались уезжать в Чинскую империю.

Я собирал артефакты, которые могли бы понадобиться в столице. Путы из коллекции ректора Сомерсета легли в походный ларец — я даже знал, кого именно подвергну их воздействию. К Огастасу я больше не заходил, но и разбивать череп, как мне захотелось, не стал. Пусть стоит. В конце концов, это материальный ресурс академии, а я не разбрасывался ресурсами.

Наши ежевечерние посиделки на кухне стали традицией. Иногда я приходил раньше и принимался варить кофе, иногда к моему появлению Майя уже успевала приготовить нечто неожиданно вкусное. Однажды я предположил, что она испытывает на мне те блюда, которые подаст на конкурсе — она рассмеялась и, неожиданно став серьезной, призналась:

— Знаете, когда вы меня завалили на вступительном, то я и подумать не могла, что мы будем вот так сидеть на кухне и есть профитроли.

— Если бы я тогда знал, что это будут такие профитроли, — сказал я, — то снова тебя завалил бы.

Майя расхохоталась на всю кухню так, что едва не разбудила домовых. Только потом я понял, насколько двусмысленно прозвучали наши фразы.

В день, когда мы отправились в столицу верхом на драконе, наконец-то пошел снег. Не какие-то там первые робкие снежинки — на пропитанную дождем землю опускалась снежная стена. Мир сделался чистым и белым, словно его создавали сейчас, в эту минуту, на моих глазах — я смотрел, как снег укутывает замок теплой шалью, как студенты с хохотом носятся по саду, забрасывая друг друга снежками, и чувствовал себя совсем молодым, беспечным, свободным.

Герберт фыркнул, оценивая седоков. Майя погладила его по голове, протянула ему морковь, которую дракон схрумкал в мгновение ока, и поинтересовалась:

— А ему не будет тяжело? Нас все-таки трое.

Винтеркорн, который быстрыми умелыми движениями закреплял нашу поклажу на драконьей спине, беспечно махнул рукой.

— Он может перевезти дюжину таких, как мы. Не волнуйтесь и забирайтесь на спину.

На правах владельца Винтеркорн сел впереди, Майя устроилась за ним и, обернувшись ко мне, спросила:

— А вы часто летаете на драконах, мирр ректор?

Она разрумянилась, ее глаза наполнились энергичным блеском. Я поудобнее уселся среди драконьих гребней, напомнил себе, что еще ни один всадник за всю историю мира не свалился с драконьей спины, и ответил:

— Предпочитаю поезда. Или норы в пространстве.

— От этих нор только голова болит, — весело сообщил Винтеркорн, и я почувствовал, как от спины Герберта начинают разливаться волны жара: дракон согревал седоков. — Час полета на драконьей спине, весь мир, как на ладони — что может быть лучше?

Я знал, что может быть лучше: уютное купе первого класса, газета и кофе. Дракон прянул в небо, пролетел через снежную завесу, которая моментально залепила мне и глаза, и уши, и, оказавшись над облаками, полетел сквозь синеву в сторону столицы. Майя вцепилась в костяной гребень, и я чувствовал, что она готова закричать во всю глотку от восторга.

Снежная буря пришла в столицу на хвосте Герберта. Когда мы приземлились возле дворца Санбен, в котором традиционно останавливались высокие гости и путешественники, а теперь организовали кулинарный конкурс, то первые белые хлопья начали опускаться на плечи статуй в пышном саду. Майя, которая растерялась от хрупкой красоты дворца, его бесчисленных лестниц и башенок, искрящегося золота окон и торжественного караула возле дверей, машинально взяла меня за руку. Я ободряюще сжал ее пальцы и негромко произнес:

— Не робей. Я здесь, с тобой.

Майя посмотрела на меня с нескрываемой радостью и так же тихо призналась:

— Я так этому рада, вы просто не представляете.

— Ну вот! — весело произнес Винтеркорн, поднимаясь по лестнице к гостеприимно распахнутым дверям. Слуга в темно-синем костюме с поклоном поднес ему какую-то карточку, Винтеркорн заглянул в нее и продолжал: — Здесь разместили гостей и участников конкурса, ваши комнаты на втором этаже. Так что устраивайтесь поудобнее, завтра его высочество Хенрик будет знакомиться с участниками.

Майя даже ахнула. Мы вошли во дворец, и она окончательно растерялась — девчонка с коробом доставки на спине и представить не могла бы, что познакомится с наследником престола, окунется в сверкающую золотом, хрусталем и зеркалами роскошь дворца, поднимется по мраморным ступеням мимо караульных в красных мундирах и черных лохматых шапках… Сейчас она выглядела так, словно окунулась в прекрасную и добрую сказку — а я вдруг поймал себя на том, что смотрю на Майю и любуюсь ею.

Она и правда была прекрасна — как любой человек, наполненный счастьем и желанием делать то, что ему по душе.

Комнаты, в которых размещали гостей, были небольшими, изящно обставленными и с дрянной звукоизоляцией. Мои вещи поместились в одну небольшую походную сумку; разбирая их и укладывая в шкаф, я услышал, как за стеной кто-то вздохнул и признался со скрипучим тевторским акцентом:

— Эта тарока вытряхла из меня все кости! А зафтра первый этап!

Отлично. Значит, друг, которому я мог доверять, уже здесь.

Я пощелкал пальцами, окутывая комнату заклинанием тишины: теперь, что бы здесь ни делали и о чем бы ни говорили, никто этого не услышит. Закончив с вещами, я вышел из комнаты, подошел к соседней двери и, постучав, услышал:

— Да-да! Открыто!

Майя лежала на кровати в позе морской звезды, раскинув руки и ноги и искренне наслаждаясь роскошью — мягчайшими покрывалами, перламутровой инкрустацией мебели, золотом зеркальных рам. Я растянул заклинание тишины на ее комнату, опустился в кресло и спросил:

— Нравится?

— Очень, — призналась Майя. Мне искренне нравилось то, как она наслаждается жизнью. Ее радовало абсолютно все, что попадалось на глаза. — Знаете, я и представить не могла, что однажды буду в настоящем дворце… А завтра уже конкурс начнется. И мне же еще платье принесли!

Она села, устало провела ладонями по лицу и, с надеждой глядя на меня, спросила:

— Как вы думаете, я справлюсь? То есть, нет, я не то хотела спросить. Я… — она сделала паузу, вдруг став очень серьезной, почти трагической. — Я выживу?

— Для этого я здесь, — ответил я, стараясь, чтобы ей хватило моей уверенности. — Все будет хорошо, Майя, можешь мне поверить.

— Завтра первый этап, — сообщила она и, взяв с прикроватного столика журнал с глянцевыми страницами, сказала: — Сначала знакомство и напутственные слова покровителей, потом совместная молитва Брону Хлебопеку и первый этап, супы.

— Уже решила, что будешь готовить?

— Да, чинский острый суп со стеклянной лапшой и куриными сердечками. Просперо Конти тоже будет среди судей, — Майя посмотрела на меня и улыбнулась. — Поверить не могу. Просто не могу поверить. Три недели назад я снимала койку на чердаке и разносила курицу с картошкой. А теперь я тут, во дворце, и будет конкурс, и я знаю правду о себе… — каждое новое слово звучало все горячее, а потом Майя осеклась и, помолчав, добавила: — И хочу верить, что выживу. Что все мы выживем.

— Иначе и быть не может, — улыбнулся я и, поднявшись, протянул ей руку. — Пойдем. Покажу тебе кое-что.

* * *

Майя

Я надеялась, что не выгляжу, как деревенщина, которая идет по огромному проспекту, залитому огнями витрин, звоном мобилей, что катились по дороге сверкающими черными жуками, голосами и смехом людей. Я надеялась, что не разеваю рот от восторга, любуясь дворцами и парками, переходя через изящные мосты, замирая возле статуй героев. Джон держался с той же светской небрежностью, которая наполняла всех обитателей столицы, и в какой-то момент я негромко призналась, держа его под руку:

— Джон, вы не представляете, как я рада, что вы тут со мной.

Он улыбнулся. Мягко погладил мои пальцы — шел снег, а мы были без перчаток, но я почему-то не чувствовала легких укусов мороза.

— И я рад, — искренне ответил Джон, и его слова были похожи на морскую волну, которая накатила, смяла, сбила с ног.

«Я влюбилась? — подумала я. — Я влюбилась, как дурочка, в человека, которого не имею права любить».

От этой мысли было одновременно очень хорошо и очень горько. Мы шли по столичному проспекту сквозь снег, кругом был огромный, бесконечно прекрасный и счастливый город, а я не знала, чего хочу больше: умереть прямо сейчас или идти вот так вечно. Джон улыбался каким-то своим мыслям и неожиданно сказал:

— Давай не будем нарушать нашу традицию. Свернем-ка вот здесь.

Несколько шагов — и мы оказались в тихом проулке. Столичный шум отступил, смазался, остался где-то за спиной. Мощеная булыжником улочка утекала куда-то вниз, дверь в погребок была приоткрыта и три черные кошки на вывеске шевельнулись и мурлыкнули, словно приглашали войти.

— Добро пожаловать! — сказал Джон, пропуская меня вперед. — Здесь лучший кофе в столице, можешь мне поверить.

Погребок был маленьким, всего на четыре столика. Три были заняты — Джон провел меня к последнему, в углу, помог снять пальто, и я вдруг с искренним ужасом подумала, что это похоже на свидание. На свиданиях ведь ходят в такие вот погребки, пьют кофе, болтают о пустяках…

Я неожиданно поняла, что все это время наши посиделки на кухне как раз и были свиданиями. Мне сделалось жутко — так, что я едва не шарахнулась от девушки в синем платье и белом фартуке, которая подала нам кофе и пирожные. Джон добавил себе еще сахара, сделал глоток и предложил:

— Не стесняйся.

Легко сказать! Я осторожно запустила ложечку в плотное шоколадное тело пирожного — оно так и таяло во рту, если в столице так готовят в каком-то погребке, то я вылечу с конкурса после первого же этапа.

— А вдруг дальше первого этапа дело не пойдет? — глухо спросила я. — Вдруг я должна сделать то, чего от меня ждет его высочество Дастин, вот так, сразу?

Не стоило спрашивать, что со мной будет потом. Меня казнят за убийство короля и принца — злобная некромантская тварь, что с нее взять? И с Джоном тоже не будут церемониться: он знал, кто я такая, но вместо того, чтобы посадить в подземелье на веки вечные, приволок в столицу… А Винтеркорн, верный исполнитель чужой воли, останется в белом. Новому королю нужны такие вот преданные слуги — мало ли кого еще понадобится сжить со свету?

— Не так сразу, — ответил Джон. — От тебя будут ждать того, что ты усыпишь чужую бдительность. Начнешь действовать в самый неожиданный момент, когда все успеют расслабиться и станут просто наслаждаться едой, не думая, что кто-то способен нанести удар.

Маленький хрустальный флакон возник в его пальцах будто бы ниоткуда. Джон показал его мне, спрятал в карман и продолжал:

— Вообще я уже написал его величеству. Высказал все свои подозрения, и он одобрил мой план. Перед началом конкурса они выпьют это зелье и будут в безопасности.

Мне сделалось так легко, словно я превратилась в бумажный фонарик, который подхватил ветер. Джон все продумал, он знает, что делать, он не позволит причинить какое-то зло ни мне, ни королю с принцем!

— И что же делать? — спросила я.

— Тебе — просто готовить. Например, чинский острый суп, — улыбка Джона сделалась острой и веселой, я готова была вечно смотреть, как он улыбается. Я привыкла к нему и от мысли, что скоро мы можем пойти совсем другими дорогами, становилось так жутко, что сводило живот. Конкурс закончится, мы вернемся в академию, я продолжу работать на кухне, но…

Но мы больше не будем пить кофе по вечерам. Потому что между нами не может быть никаких чувств — и лучше оборвать все, что успело зародиться, пока не окрепло. Джон улыбнулся, снова погладил меня по руке, и я почувствовала, как все во мне наполняется солнцем и теплом.

— Майя, не стоит так дрожать. Ты не одна.

— Знаю, — кивнула я, моля о том, чтобы он не убирал руку. Чтобы это прикосновение не разрывалось — я сейчас чувствовала себя самой несчастной и самой счастливой.

— Если все пройдет так, как надо, то тебя наградят, — продолжал Джон. — Орден за заслуги перед отечеством, деньги… Хочешь потом открыть свое кафе в Веренбурге?

— Хочу, — выпалила я. — А вы будете приходить?

Это все меняло. Мы с Джоном больше не будем ректором и подчиненной, мы станем просто людьми, которые могут быть вместе. Хотя бы по вечерам с чашкой кофе и пирожными — сядем за столиком, не переживая, что кто-то нас заметит и начнет сплетничать.

Это все меняло.

— Обязательно, — кивнул Джон. — Остались сущие пустяки. Выжить.

— Выжить, да. А потом… — пирожное так и лежало на блюдце, разломанное на кусочки, а у меня в груди поднимался огонь. — А потом все будет хорошо. И мы тоже будем.

Я боялась, что это прозвучит как признание в любви, на которую я не имела права. Джон допил свой кофе, положил на стол несколько купюр и, поднявшись, произнес:

— Пойдем. Покажу тебе еще кое-что.

Идти было недалеко. Мы миновали несколько тихих улиц с дремлющими домами, и дорога вывела нас к открытым воротам небольшого парка. Здесь было не по-столичному спокойно. Снег шел все гуще, укрывая землю мягким одеялом, темные деревья надевали белые шубы, и у каждой статуи, что замерла вдоль аллеи, теперь была пушистая шапка. В парке почти никого не было — нам встретился лишь полицейский, который стоял на посту возле одного из фонарей и, не скрываясь, согревался стаканчиком глинтвейна.

Вечер был сказочным. Мне вдруг подумалось, что все это не наяву — мы провалились в сон и сейчас бредем его таинственными тропами. Обычно бледное лицо Джона разрумянилось, он неожиданно сделался совсем молодым, почти моим ровесником, и его улыбка была настолько светлой, что мне хотелось улыбаться ему в ответ. Все еще было впереди — и мы могли получить все, о чем только осмелимся мечтать.

Аллея вывела нас к черной глади пруда, в которой размазывалось золото фонарей. Я невольно заметила, что метель здесь совсем другая, не такая, как возле деревьев — ветер подхватывал снег, завивал его кольцами и лентами, швырял то вверх, то вниз, и мне неожиданно послышалась мелодия — легкая, едва уловимая.

— Что это? — спросила я шепотом. К нам шло чудо, и его нельзя было спугнуть громким голосом или неосторожным движением. Джон указал на воду и откликнулся:

— Смотри.

Снежные потоки вдруг сплелись в огромного лебедя — всплеснули крыльями, склонились над водой, словно приглашая невидимую даму к танцу. А вот и она — из метельной тьмы выплыла лебедушка, рассыпалась снежинками и снова собралась в единое целое, поплыла к лебедю, ответила поклоном на поклон. Они закружились вместе, переплетаясь длинными шеями, поднимая и опуская крылья, рассыпая по воде серебряные звезды. Музыка сделалась громче — казалось, она идет откуда-то из глубины моего сердца. Я замерла, не в силах отвести взгляда от лебедей, превратившись в ребенка возле новогодней елки, который смотрит на сказку, что раскрывается перед ним во всей своей нежности и великолепии, и верит, что теперь вся его жизнь будет такой же сказочной.

— Что это? — повторила я.

— Снежные лебеди, — ответил Джон. — Они всегда появляются здесь в метельные вечера. Даже странно, что сегодня никто не пришел на них посмотреть.

«Не странно, — подумала я. — Никто не пришел, потому что это наши лебеди. Они прилетели сюда для нас».

— У нас ведь все получится, правда? — спросила я. Лебеди тихо-тихо плыли среди метели, отражаясь в воде серебряными росчерками. Джон кивнул. Его рука, державшая мою руку, была твердой и теплой — вот бы никогда ее не выпускать. Я думала об этом с нежностью и тоской, по-прежнему пытаясь осадить себя, запретить поддаваться чувству, которое расцветало в душе белым снежным цветком.

— Конечно. Я в этом не сомневаюсь. Нам просто надо поймать их с поличным, вот и все, — уверенно откликнулся Джон. Лебеди захлопали крыльями, поднялись в небо, и порыв ветра развеял их над парком. Тихая сказка первого по-настоящему зимнего вечера подошла к концу.

— Вы будете потом приходить в мое кафе? — спросила я. — Если мы доживем до этого, конечно.

Я верила Джону и не сомневалась: он сделает все, чтобы меня сберечь. Он могущественный волшебник, нет на свете того, чего он не мог. Но случиться может всякое — иногда даже могущественные волшебники умирают. Сейчас, тихим вечером, почти захлебываясь от счастья, я не могла не думать о том, что все это может оборваться в любую минуту.

Джон легонько стукнул меня по носу кончиком пальца.

— Доживем, конечно. Выкинь эти глупости из головы, поняла? — от него веяло настолько несокрушимой уверенностью, что я успокоилась. Дышать стало легче. — Весь Веренбург будет ходить в твое кафе и объедаться вкусностями. А для меня… — он улыбнулся, мечтательно посмотрел куда-то в небо, в ветер и летящий снег. — Для меня там будет отдельный столик. Договорились?