Глава 17. Вечер тяжелого дня
Была во дворце семейная пара – не молодожены, зрелые супруги, – которой приходилось нелегко. Шемас и Калема переживали кризис. Днем они долго спорили. Калема не могла простить мужу, что он не сказал ей о таланте дочери. Она плакала и уговаривала его бежать. Мысль о том, что ее дочь станет ведьмой, пугала Калему сильнее, чем перспектива жить в изгнании, подобно преступникам.
– Кема, ласточка, куда бежать?! Я – государственный преступник. Мне вынесен смертный приговор. Ты хочешь прятаться и скитаться? Я не хочу такой участи для своей жены и дочери. Но если ты хочешь попросить развод, я отпущу тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы пятно моего имени не легло на тебя. Ты заслуживаешь быть свободной.
Услышав это, Калема разрыдалась. Она бросилась на шею мужу.
– Прости меня, Шаса! Какая же я дура! Я могла потерять тебя. Я боялась, что тебя казнят. Но ты жив, ты со мной… И только это важно. Прости, что говорю глупости. Я не хочу развода. Не хочу быть счастливой без тебя. Я поеду с тобой на Меркану. Что бы ни ждало нас, мы будем вдвоем. А если эта ведьма не сдержит обещание и попробует разлучить нас с Дарой, я выцарапаю ей глаза!
– Все будет хорошо, Кема… Мы вместе. Только это важно, – повторил Шемас вслед за любимой.
В соседней спальне Дарина крепко спала и видела странные сны. Мир, одновременно похожий и непохожий на тот, где она жила. Мир, где люди без магии добирались с одного материка на другой на огромных железных машинах, отправляли другие машины на дно океана или за пределы неба, разговаривали друг с другом из разных концов света. Убивали друг друга чудовищным оружием, которое падало с неба грибом огня и поражало все живое медленным мучительным разложением. Это был страшный и жестокий мир. Еще более жестокий чем тот, что Дарина знала. Но во сне девочке было жутко интересно наблюдать за ним, исследовать его, погружаться в него. Во сне она была не пятилетним ребенком, а опытной, зрелой душой, которая многое видела и понимала.
Керф Брогар упорно сопротивлялся Вязи. Нити, оплетавшие его и Верейн, день ото дня росли, уплотнялись, раскалялись. Бывший разбойник уже не мог игнорировать непреодолимую потребность в девушке. Но и поддаться чувству не желал. Керф вел себя, как строптивый жеребец, сопротивляющийся жестокому всаднику. С той разницей, что всадник существовал лишь в его голове.
Когда он и Верейн вернулись с церемонии, он вальяжно развалился в кресле.
– Твои подружки утверждают, ты – глина в моих руках. Станешь всем, чем я пожелаю. Я желаю раскованную женщину. Чтобы она умела и любила ублажать мужчину. Ты слишком нежная. Слишком робкая и невинная. Я хочу смелую любовницу, Вери. Активную. Давай, стань ею для меня.
Фея стояла посреди комнаты, опустив руки, не в силах сделать и шагу к своему Избраннику. Словно на нее нашел ступор.
– Они все выдумали? Ты навсегда останешься такой бестолковой и застенчивой девицей? Я все должен делать сам?
По щекам Верейн покатились слезы. Керф скрипнул зубами. Вот чего не хватало Эйтане, чтобы разозлить его по-настоящему. Она хотела, чтобы он был жесток с ней, причинял ей боль. Но ни разу не заплакала. Она набрасывалась на боль с жадностью хищницы. А эта девочка, такая беспомощная, такая зависимая от него, вгоняла его в бешенство одним выражением лица.
Керф вскочил с кресла, ухватил фею за талию, опрокинул на постель. Отомстить, отыграться за несвободу, за непрошеные чувства, за то что сковала, привязала к себе, не спросив его самого… В это мгновение перед ним словно разверзлась незримая воронка и завертела его в круговороте чувств и ощущений Верейн. Неслыханная нежность, открытость, желание доставить удовольствие, сделать приятно… Непонимание, как. Страх перед своей неопытностью и неумелостью. Уязвимость. Готовность принять все, что исходит от мужчины. Разделить все его переживания. Впустить его в себя целиком, какой он есть. Без условий, без претензий. Просто быть рядом и принимать. Ни капли желания властвовать, манипулировать исподтишка, заставлять делать то, что выгодно лишь ей. Искренняя, чистая, бескорыстная страсть. Ни следа обладания.
Керфа затрясло от мощи переживаний, что внезапно открылись ему. Никогда он не видел в женщинах таких чувств к нему. Всем всегда что-то было нужно. Разве что в далеком детстве, в глубоком младенчестве, так его любила мама. Но он не помнил этого. Лишь щемящее переживание абсолютной, безусловной любви сохранилось. И встряхнуло Керфа до глубины сердца.
В нем всколыхнулась его собственная нежность, желание согреть девушку, защитить. Но единственный, от кого Вери надо было защищать – он сам. Фея была неуязвима для целого мира, и лишь он, ее Избранный, мог ранить ее. Раскаяние охватило Керфа. Как он мог так вести себя с ней, такой хрупкой, такой… любящей. Она его любила. Не просто считала сильным и привлекательным самцом, желанным призом. Любила. Принимала, как единственного мужчину в своей жизни. Только он, никто кроме него. Навсегда.
Это ощущение, которое раньше обдавало Керфа ледяным ужасом, сейчас будто выпустило из его тела крепкие корни и потянулось ими к центру земли, впитывая пламя ее недр. Ни разу Керф не чувствовал себя таким сильным. Его затопила благодарность к фее за эту мощь. Он посмотрел ей в глаза. Он все еще боялся увидеть там упрек за свою грубость. Ни упрека, ни обвинений не было и в помине. Сплошное тепло и готовность принимать, каким бы он ни был, ее мужчина.
– Прости меня, – прошептал он. – Я был последним мудаком. Ты не заслужила этого. А я не заслужил тебя.
Слезы продолжали катиться из глаз Верейн, но теперь Керф испытывал не ярость, а тихий благоговейный восторг перед феей, перед силой ее принятия.
– Я люблю тебя, – только и шепнула она в ответ.
– И я тебя люблю, Вери… Я последний мудак, и я тебя люблю. Моя чистая, невинная девочка…
В эту ночь Керф узнал, что Верейн может быть отнюдь не робкой и застенчивой в постели. Когда он перестал давить на нее, требовать активности и раскованности, она дала ему все, в чем он нуждался. Страстная, пылкая, раскрепощенная, она дарила наслаждение без стыда и стеснения. А он был нежным, сильным и твердым, как мечтала Верейн. Они смогли дать друг другу все, в чем нуждались.
А вот для другой феи и ее избранника вечер и ночь оказались куда более тревожными. Риниэль рассказала Ревину, что случилось в покоях Ветарии.
– Аделии больше нет? – обескураженно переспросил маркиз.
– Они сказали, нет… Ведьма и ужасный некромант.
– Как ты себя чувствуешь?! Что-то изменилось? Ты не повреждена?
Риниэль пожала плечами.
– Раньше я чувствовала нечто чужое в глубине сознания. Больше этого нет. Изменилось ли что-то еще… Не понимаю. Я не доверяю ведьме, Ревин. Она не могла вот так просто взять и отпустить Аделию. Ей что-то было нужно.
– Я должен был попрощаться, – пробормотал Долан. – Мне стоило быть рядом, когда она уходила. Это несправедливо.
Риниэль обняла его.
– Мы попробуем что-нибудь сделать. Проверить, не наложила ли она опасного заклятья на меня. Как-нибудь разведать, что произошло.
Они легли в постель в смятении и беспокойстве. Но, как ни странно, Долан уснул почти сразу же. И во сне увидел себя в странном, полупрозрачном месте, сотканном из туманной субстанции. Мужчина чувствовал себя в нем неуютно, боялся порвать, повредить тонкую ткань своим плотным телом.
– Не бойся, Ревин, – прозвучал сзади голос Аделии. Долан обернулся и увидел ее. Юную и прекрасную, как сорок лет назад, когда они впервые встретились.
– Дел… Где мы?
– В мире, переходном между вселенной живых и Путем. Здесь мы можем побыть вместе. Недолго. Я задержалась, чтобы попрощаться с тобой.
– Ты… Ты в безопасности?
Аделия улыбнулась – широко, лучезарно. Как же он любил эту улыбку. За нее он был готов положить к ногам любимой весь мир. Все сокровища вселенной не сравнятся с этой улыбкой.
– Как я могу быть в опасности! Я – единое целое с этим миром. Я – весь мир. Я – причина всего, что в нем случается. Опасность – это тоже я.
Он смотрел на прозрачное тело любимой. Оно испускало слепящий свет. Он всегда знал, что его Дел – богиня.
– Мы встретимся снова, – прошептал он. – Когда-нибудь я найду тебя. Однажды мы обретем друг друга, чтобы не расставаться.
Она коснулась его легкой облачной рукой.
– Мы уже встретились, Ревин. Мы вместе и не расстаемся. Все едино. И мы тоже.
Во сне голова Ревина приникла к плечу Риниэль. Длинные пушистые ресницы феи защекотали лоб мужчины. Он вздохнул, но не открыл глаза, а провалился из дивного видения в глубокий сон.
Слушая ровное, размеренное сердцебиение любимого, Риниэль тоже уснула. И видела во сне Кайсала, своего друга, погибшего от укуса змеи.
Он барахтался в тягучей серой субстанции. Уходил вглубь по самую макушку, захлебывался, снова выныривал и открывал рот в беззвучном крике о помощи. Со всех сторон в его руки ниспадали белые воздушные нити, но он не видел их. Риниэль взялась за одну из нитей, ступила на вязкую серую массу, держась за нить. Она подошла вплотную к Кайсалу, наклонилась к нему… Друг не замечал ее.
Риниэль поняла, что она станет видимой для Кая только при одном условии. Ей не хотелось делать этого. Ее сущность феи противилась одной лишь мысли об этом. Но Кайсал… Он такой же, как она. Он был Там. Если она не сделает этого ради него, он застрянет Там надолго. Его надо вытащить. Кто, если не она?
Риниэль набрала воздуху в легкие и начала погружаться в вязкую субстанцию. Серая пелена обволокла ее легкое бесплотное тело. У Кайсала округлились глаза. Перед ним начала формироваться знакомая фигура.
– Рини?.. Ты… Ты умерла?
– Не умерла, Кай. Я пришла за тобой. Дай руку. Я уведу тебя отсюда домой.
Кайсал попытался поднять руку, но вязкая масса вокруг него сгустилась так, что он не мог пошевелиться. Риниэль коснулась его плеча.
– Я здесь, Кай. Я с тобой. Не поддавайся. Вспомни, кто ты. Ты – не это.
Вокруг самой феи субстанция тоже начала уплотняться, пытаясь захватить ее, зацементировать, зафиксировать в ловушке. Но Риниэль была осознана. Она помнила, кто она и зачем здесь. Она коснулась Кайсала, всполох белого света на кончиках ее пальцев озарил мальчика. Он весь засветился изнутри, и от этого сияния тягучая серость отпрянула. Рини и Кай смотрели, как серое облако уползает прочь от них. Они остались в прозрачной невесомости, оба бесплотные. Теперь Кайсал увидел белые нити, пронизавшие пространство.
– Вы не бросали меня… Вы хотели вытащить меня отсюда… Почему я не видел? Я плакал. Ненавидел вас. Жаловался. А вы всегда были рядом.
– Мы рядом, Кай. Мы ждем, когда ты нас увидишь. Когда увидишь себя – таким, какой ты есть. Идем, Кай. Пора домой.
Мальчик подал ей руку. Его тело стремительно уменьшилось до крошечной искорки, которая легла на ладонь Рини. Фея сжала ладошку в кулачок… и проснулась.
Она не помнила, что ей снилось. Просто чувствовала, что должно произойти. Рини провела рукой по телу Ревина, ее губы коснулись его груди, скользнули вниз. Мужчина протяжно вздохнул, выходя из сна в такую сладостную явь. Его тело мгновенно откликнулось на ласки любимой. Риниэль знала, что эта ночь любви будет не такой, как раньше. В этот раз они приведут в мир новую душу. Душу, что ждала возвращения домой.
В одной из спален дворца обитали два человека, кого бракосочетание на берегу, благословление богини и общая радость повергли в отчаяние. Они не были парой влюбленных, их не ждала страстная ночь любви. Они были подругами, разлученными каждая со своим мужчиной. Одна из них – по собственной воле.
Эдера знала, где заключен Кэрдан. Жа'нол, которая заправляла всем во дворце, сразу сообщила ей, что Кэрдан находится в тюремных казематах. Она предупредила, что страже дано распоряжение беспрепятственно пропускать ее с детьми к мужу, если у нее будет на то желание. «Мы не собираемся препятствовать воссоединению феи с Избранным», – сказала Жа'нол с двусмысленной улыбкой, и Эдера с трудом удержалась, чтобы не размазать эту улыбку кулаком по холеной физиономии.
Она ни разу не спустилась в тюремные казематы. Нить Вязи, ставшая совсем короткой, саднила в уголке сердца. Эдера не поддавалась. Сейчас, когда Кэрдан находился совсем рядом, Пустота была не такой непреодолимой и давящей, а вполне терпимой. Иногда получалось и совсем забыть о ней в общении с другими феями и даже с Ветарией. Любопытство, жажда знаний и общество таких же, как она, целительно действовали на фею воздуха.
А еще были дети и забота о них. Хотя иногда Эдере казалось, что малыши, особенно Кариэль, укоризненно смотрят на нее, будто спрашивают: «Мама, где папа?!» Полная чушь, конечно. Фантазия, наваждение Вязи. Рози и, как ни странно, Франек, помогали Эдере заботиться о близнецах. Даже сама Ветария иногда играла с ними. Забавно было смотреть на нее в такие минуты. Великий Магистр превращалась в шаловливую хулиганистую обезьянку. Малыши смеялись и радовались так, как матери ни разу не удалось их развеселить. Сложно развеселить кого-то, даже младенца, когда на душе лежит тяжесть.
Сейчас Эдера тоже кормила и укачивала детей в унылом расположении духа. Розали была еще мрачнее. У нее имелась на то причина. После возвращения во дворец она ни разу не встретилась с Че наедине. Зато постоянно видела его рядом с какой-нибудь придворной дамой, искрящейся азартом и возбуждением. Козел попал в огород. Получив широкий выбор, сероглазый убийца потерял интерес к ученице Жа'нол. Розали отчаянно не доставало его жестоких ласк.
– Эдди, а чем мы с тобой хуже Лаэ с Келитаной? Давай попробуем как они, а? Я умею с девушками! Что мы тут сидим и куксимся, когда все во дворце любятся!
– А в глаз? – угрюмо предложила Эдера, не оценив шутку. – Еще одной Вязи мне не хватало, да еще с тобой!
– Зануда, – расхохоталась Розали.
Эдера вдруг подняла руку и цыкнула.
– Что это? Слышишь?
Розали прислушалась. За стеной играла музыка, но какая-то странная. Никогда на Ремидее не слышали таких инструментов, да и языка, на котором пели неведомые исполнители. Розали и Эдера были готовы поклясться, что в покои не входил никто, кроме Веты и Франека, занимавших соседнюю спальню. Но голоса точно принадлежали не им. Заинтригованные девушки выглянули из-за двери. Эдера, влекомая любопытством, подкралась к соседней спальне и заглянула в замочную скважину. Дверь тут же распахнулась, и фея едва не упала на Великого Магистра – растрепанную, с румянцем на щеках и возбужденным блеском в глазах.
– Подглядывать нехорошо, Адеир. Тебя в монастыре не учили?
Она погрозила ей пальцем и захлопнула дверь. В то же мгновение все звуки в спальне пропали. Исчез свет, лившийся из замочной скважины. Похоже, магистр магически заблокировала спальню от посторонних глаз и ушей.
– Не больно-то надо, – фыркнула Эдера и вернулась к себе. Розали хихикнула.
– Трахаются они там, и так ясно. Эдди, ну давай попробуем! Мы с тобой сегодня, наверно, единственные, кто не трахается!
– Сейчас в ухо тебе трахну так, что звездочки полетят. Иди к своему магистру, она тебе обрадуется.
Розали скептически фыркнула. За все эти дни она ни разу не видела, чтобы кто-то посторонний входил в спальню Веты и ее Франека. Кажется, магистр и ее ученица Жа'нол предпочитали в постели разные развлечения.
Что же происходило в соседней спальне, что скрылось от глаз и ушей любопытных девочек? Если бы им каким-то чудом удалось проникнуть сквозь магический заслон Ветарии, им предстало бы престранное зрелище. На изящном секретере стоял прямоугольный ящик, а на нем вращалась идеально круглая пластина диаметром двенадцать дюймов. От ящика вверх поднималась изогнутая воронка, и из нее лился звук, который заинтриговал девочек. Два мужских голоса пели на языке, сильно напоминавшим древнеремидейский магический, в сопровождении громких и резких инструментов.
Под эту музыку Ветария задорно выплясывала в середине комнаты, а Франек развалился на кровати и смотрел на своего магистра – благостно и умиротворенно. Пританцовывая, Ветария подпевала:
Вечер тяжелого дня.
Я упахался, как собака.
Вечер тяжелого дня.
Мне бы дрыхнуть бревном.
Но я пришел в наше гнездышко —
Там ты шебуршишься по дому.
И мне хорошо!
Когда я дома,
Жизнь налаживается.
А если ты обнимешь меня, крепко-крепко…