Глава 19

Юлиана

Как же мне плохо. Тело то горит, то лихорадит до стука зубов. Ни в детстве, ни потом я никогда не болела. Совсем. Я не росла тепличным растением, но мама оберегала меня ото всего, что только могла проконтролировать. И, если мы с Аличевой набирали полные сапоги воды, когда измеряли после школы лужи, то потом обе сидели укутанные в пледах, в теплых шерстяных носках и пили горячий чай с лимоном и медом.

Беременность — это, пожалуй, единственный раз в моей жизни, когда я находилась под строгим наблюдением врачей.

Мама, как правило, никогда не звонила мне на работу, но тут она решила предупредить, посоветовав не возвращаться домой, чтобы не заразиться ветрянкой. Только об этом не могло быть и речи. Дочку я ни за что не оставила бы.

Мама сразу вызвала врача, и когда я приехала домой, моя малышка «похвасталась» мне зелеными точечками на руках.

— Мама, а зеленкой-то зачем? Сейчас же есть бесцветные мази. — Я смотрела на свое чудо в зеленую крапинку.

— Всех детей всегда мазали зеленкой. Толку от этих ваших новомодных мазей. Зря ты приехала. Пожила бы недельку у Даны.

— Ну точно! Мам, ты сама-то понимаешь, что просишь о невозможном?

— Я боюсь, как бы и ты не подхватила.

Опасения мамы оказались не напрасны. На следующий день Данка заметила на моем лице точно такое же высыпание, как и у Снежи, а уже вечером я свалилась с температурой, не в состоянии не просто встать к дочери, но и сама подняться с кровати, запоздало подумав, что только добавила маме проблем.

Следующие дни превратились в один сплошной кошмар. Температура никак не хотела спадать. А если и спадала, то ненадолго. Я изредка забывалась коротким тревожным сном, чтобы опять проснуться мокрой от пота. Мама стягивала с меня влажную насквозь рубашку и меняла постельное белье, перекатывая меня на бок. Потом мне казалось, что меня держат на руках, в которых было так тепло и хорошо. Хотелось остаться в них навсегда, но меня снова опускали на холодные сухие простыни, после чего я опять не могла согреться. До меня доносились голоса и тихие разговоры. Я слышала голос мамы, Даны и своей дочери, а иногда мне казалось, что я слышу мужской голос, который никогда бы не перепутала ни с каким другим. Что только не померещится в бреду.

В квартире слишком тихо. Не слышно ни капризов моей крошки, ни работающего телевизора, ни других звуков. Ночь? Разлепляю глаза. Темно. Значит, ночь. Прислушиваюсь к ощущениям — температура спала, и очень хочется пить. Глубоко вдыхаю, наполняя легкие кислородом, и из груди вырывается тяжелый вздох.

— Юлиана, — звучит рядом, и я замираю.

Тянусь и привычным движением включаю над кроватью свет.

— Богдан? — Часто моргаю, решив, что мне мерещится, но Богдан не исчезает. — Что ты здесь делаешь?

— Кажется, уснул. — Он разминает затекшие мышцы шеи и встает с пола, где сидел рядом с моей кроватью. — Ты как? Воды принести? — Кладет теплую ладонь мне на лоб. — О! Так-то намного лучше.

— Ты не ответил… — Спорю, пытаясь хоть как-то объяснить происходящее. Мне только бредовых галлюцинаций не хватает.

— Сейчас. На-ка, держи. — Подает мне электронный градусник. — Сейчас воды принесу. Там твоя мама с лимоном сделала.

Хмурюсь, ничего не понимая. Может, я еще сплю? Богдан, вода, мама, лимон — бред какой-то. Смотрю на термометр. Он вполне настоящий, осязаемый. Его я покупала перед рождением Снежаны, чтобы взять с собой в роддом. Послушно ставлю градусник себе под мышку.

Богдан возвращается со стаканом, помогает мне сесть.

— Богдан… — Напоминаю о своем вопросе, принимаю стакан из мужских рук и выпиваю половину.

— Я не мог до тебя дозвонится. Испугался, что что-то случилось. Приехал к тебе домой.

— И как давно… ты здесь… засыпаешь?

— Вечером уходил, но сегодня твоя мама уснула, и я не стал ее тревожить.

Вроде бы все просто и логично, но это далеко не так. Богдан здесь, а значит…

— Да, Юлиана. Я видел Снежану, — договаривает, словно читает мои мысли, и я отвожу взгляд. — Она — самое лучшее, что я увидел за все время, как ты уехала.

Перевожу взгляд на место, где стояла детская кроватка. Ее нет.

— А где…

— Марина Олеговна попросила переставить кроватку в большую комнату, пока тебе не станет лучше.

— Тебе папа дал мой адрес? — Меняю тему, потому что пока не готова говорить с ним о дочери.

— Что? А… Нет. Он знал только старый. Твой адрес я узнал от Петровны, помнишь, у которой…

— Я поняла, — перебиваю Богдана.

Как бы не доверяла Петровна своим знакомым, но мои паспортные данные все-таки она записала.

Только о нашей с Богданом ночи я тоже пока не готова говорить.

— А Игорь Алексеевич, — продолжает отец моей дочери. — Он сказал, что ты перестала с ним общаться.

— Что?! — переспрашиваю и смотрю на Богдана. — В каком смысле?

— Он сказал, что ты не отвечала на его звонки и не ответила ни на одно сообщение.

— Богдан, но он ни разу мне не звонил, — произношу тихо, и мне заранее не нравится, что сейчас услышу.

— Юлиана я сам видел его сообщения и звонки. Ни одного ответа, и ни на один звонок не было соединений.

— Да быть такого не может. — Хочу подняться. От резкого движения кружится голова, и я едва не падаю.

Богдан вовремя успевает поймать.

— Юлиана, тебе не стоит так резво вставать.

Между нами тонкая преграда из ночной сорочки, которая совершенно не спасает. Я чувствую тепло мужского тела и слышу стук его сердца. Голова кружится то ли от слабости, то ли от его близости.

— Я хотела взять телефон… — шепчу еле слышно. — Там, на тумбе.

— Я знаю. Я бы принес его. — Мужской голос звучит приглушенно и пробирает до мурашек, но Богдан не спешит отпускать меня.

— Я… Я в порядке. Спасибо…

— Юлиана, — шепчет и утыкается в мои волосы.

— Богдан, нет. — Упираюсь руками. Я даже не представляю, как от меня сейчас пахнет, но явно не розами. — Я… Я тоже писала ему, но также не получила ни одного ответа. А потом перестала…

Наконец, Богдан отстраняется, но все равно смотрит мне в глаза. Настенное бра, которое я включила, когда проснулась, не дает много света. Лицо Богдана в тени, но я чувствую, как он хмурится.

— Ты мне не веришь?

— Верю, — отвечает, но при этом хмурится еще больше.

— Мне нужно умыться.

— Проводить?

— Нет. Я в порядке.

— Юлиана, я могу кое-что проверить в твоем телефоне?

— Да. На нем не стоит пароль, — отвечаю прежде, чем успеваю подумать, и даже не проверив входящие.

* * *

Добираюсь до ванной и сама пугаюсь своего отражения в зеркале. Лицо, шея, грудь, руки — все покрыто сыпью. Включаю воду и осторожно умываюсь. Стараюсь не смотреть на обезображенное лицо. Сейчас я похожа на жабу, и показываться в таком виде совершенно не хочется. Только выбора у меня никакого нет, и я выхожу из ванной.

Богдан разговаривает по телефону, и до меня долетает обрывок его разговора:

— Не знаю, Паш. Это вряд ли. Почему? Да потому что Юлиана уехала раньше. Вот почему! Не успела бы Дарья добраться до ее телефона. Нет, Паш, никакого черного списка у Юлианы нет… Да помню я, что и у отца ее номер тоже открыт… Посмотри еще раз. Так! Нет! Давай, я сейчас тебя наберу с номера Юлианы… Все. Отбой. Сейчас перезвоню…

Богдан отключает звонок и берет в руки мой телефон. Пока он снова звонит, тихонечко крадусь в большую комнату к своей малышке. Моя крошка спит как звездочка — широко раскинув ручки и ножки. На ее ручках надеты специальные рукавички антицарапки, явно большего размера, чем я покупала.

— Юлиана? — шепчет мама, проснувшись. — Тебе лучше?

— Да, мам, спи. Все хорошо.

Машинально касаюсь груди. Я не кормила грудью дочь, как слегла с температурой, и, боюсь, что молоко перегорело.

Осторожно прикрываю им дверь и иду в свою комнату. Сильнее запахиваю полы халата, чтобы не было видно сыпи на шее и груди, только лицо все равно не скроешь. Несмотря на то, что подошла я совершенно бесшумно, Богдан сразу поворачивается в мою сторону.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает обеспокоенно вглядываясь в мои глаза, словно пытается увидеть в них ответ.

— Хорошо. Ты зачем Павла разбудил? Мог бы утром позвонить. — Отворачиваюсь от его пристального взгляда.

— Он еще не спал. Это здесь уже почти утро, а у нас… Там, — исправляет себя Богдан. — Еще, можно сказать, детское время.

— И все равно. — Опускаю лицо и прикрываю его рукой. — Не смотри, пожалуйста.

— Юлиана, не обращай внимания. Это всего лишь сыпь, которая скоро пройдет. Уже намного лучше…

— Лучше?! — переспрашиваю испуганно. Как же я тогда выглядела, если сейчас «уже лучше»?

— Намного. Держи… — Он протягивает мне телефон. — Я позвонил ему с твоего номера. Надеюсь, ты не будешь сильно меня ругать? — Пытается улыбнуться, но мне не до этого. — Завтра он еще раз встретится с твоим отцом и посмотрит его телефон.

Богдану удается привлечь мое внимание.

— Думаешь, ему добавили мой номер в черный список?

— Думаю, да. Но есть одна неувязочка.

Он кивает на мой телефон, который я опять не проверила на входящие. Все равно пока не готова решать рабочие вопросы.

— Какая?

— Тогда бы и он у тебя должен быть в черном списке.

— Почему?

— Потому что ты тоже не получала его сообщения, — повторяет Богдан.

— Значит, папа действительно мне звонил и писал?

— В том-то и дело, что звонил, Юлиана. Я бы не стал тебя обманывать, чтобы просто успокоить.

— Но я не блокировала его. У меня никого нет в черном списке, потому что очень много звонков по работе.

— Да, я видел.

За окном ночь, и я совершенно не знаю, как быть с Богданом. Вроде бы теперь я могу закрыть за ним дверь, но как сказать ему об этом, не представляю.

— Ты есть хочешь? — спрашивает у меня, и я понимаю, что не просто хочу есть, а голодна ужасно.

— Да. — Киваю.

— Идем. Разогрею.

Вскидываю брови, и мое удивление не остается незамеченным.

— Тетя Дана допустила меня до святая святых, «покормить ее сладкую Булочку». Так что экзамен я прошел. — Хвастается своими «достижениями» Богдан.

— «Тетя Дана»? — переспрашиваю его.

— Она сама себя так назвала. Вот и «приклеилось».

Я даже не представляю, что могла рассказать ему Данка.

— Не волнуйся, у тебя очень хорошая, а главное — надежная, подруга, — успокаивает меня Богдан, словно читает мои мысли. — Я столько раз руки никогда в жизни не мыл! Честное слово.

— Извини. — Не могу сдержать улыбку. — Данка она такая.

— Мировая тетка у Снежаны. — Богдан дает очень верную характеристику Аличевой.

— Это точно, — соглашаюсь с ним, но при этом чувствую укол совести, что не рассказала ему о дочери. Он тут же улавливает мое настроение, и между нами повисает напряженная пауза.

— Никогда не прощу себе, что пропустил ее рождение, — корит себя. Хотя в этом, наверное, больше моя вина, чем его. И вдруг хмурит брови. — Так это получается, что и твой отец ничего не знает о Снежане?

Отрицательно качаю головой, как никогда остро ощущая свою вину.

— Мне очень жаль… — Вздыхаю.

Но это просто слова. Они просто звук, и ничего более.

— Ты знаешь, мне кажется, что так было даже лучше, — как-то странно произносит Богдан.

— Как? — переспрашиваю, так как не уверена, что поняла его правильно.

— Что о рождении Снежаны никто не знал, — подтверждает мои опасения Богдан.

— П-почему?

Богдан молчит, и мне становится совсем не по себе.

— Богдан! — требую от него ответа. — Я должна знать.

— Не волнуйся. Я никому не позволю причинить вред Снежане, — произносит мягче, но в то же время с таким внутренним стержнем в голосе, что рассеивает почти все мои сомнения. — А если учесть еще и тетю Дану, то, я думаю, «волноваться» стоит за тех, кто косо посмотрит в сторону Булочки.

От услышанного от Богдана прозвища, которым Аличева наградила мою дочь за пухлые щечки, не могу сдержать улыбку. Моя маленькая, пухленькая, самая сладкая Булочка. Как же я соскучилась по ней!

— Юлиана, а почему именно Снежана? — спрашивает Богдан, прерывая мои мысли о том, как я затискаю свою дочь, когда она проснется.

— А?

— Почему Снежана? — повторяет с немного странной интонацией, и, как мне кажется, его голос при этом дрогнул.

— Не знаю. Я не выбирала заранее имя. В день, когда она родилась, сначала шел дождь, потом была гроза, а потом… — Я замолкаю, уйдя в воспоминания, которым совершенно не придала значения.

— А потом, — подсказывает Богдан, и не отрываясь смотрит на меня.

Смотрит так, что я совершенно забываю, что мое лицо обезображено сыпью.

— А потом в небе появилась радуга, и крупными хлопьями пошел снег.

— Снег, — эхом повторяет Богдан. — В начале лета это большая редкость.

— У нас такое бывает даже в середине июня, — зачем-то добавляю, загипнотизированная бархатным взглядом.

— Спасибо тебе за Снежану, Юлиана. — Звучит так, словно для него это имя имеет какое-то особое значение.