Глава 88

На пятнадцатое февраля одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года надворный советник Иван Демидович Смиронов назначил официальное открытие своего ведомства. Помимо приглашенных высших сановников Москвы, из столицы прибыл Алексей Федорович Орлов, председатель Государственного совета и председатель Комитета министров. Второй человек в империи после государя императора. С ним приехали генералы разных ведомств и много другой публики.

Нас с Ольгой и половиной ее попечительского совета также пригласили. Да мы бы и без приглашения приперлись поддержать наших девочек на открытии.

Улицу, на которой располагалось ведомство, по такому случаю перегородили. Открытие назначили на двенадцать часов дня. Достопочтенные мужи собирались у ворот ведомства, где планировалось выступление Ивана и нескольких приезжих гостей. Мы с девочками выбрали себе места напротив, чтобы за всем наблюдать с лучших мест.

И вот когда оркестр заиграл «Боже, царя храни», оповещая всех о начале торжества, слева на улице раздался шум, оклики, цоканье копыт по расчищенной от снега мостовой. К нам стремительно приближался конный всадник. Я еще подумала, как его пропустили, движение же остановлено. А дальше все случилось как в замедленной съемке: ужасно и неотвратимо.

Подъехав ближе, всадник, а им оказался управляющий княгини Ольги Павловны Кошкиной Григорий Давидович Миллер, остановил коня и начал выкрикивать лозунги: «Долой самодержавие!», «Даешь республику!», «Требуем свобод!». С первыми выкриками он начал доставать из сумки, перекинутой через плечо, бомбы и бросать их в толпу чиновников.

Грохот, дым, отчаянные крики людей, отовсюду к бомбисту неслись полицейские с шашками и хлыстами, а он продолжал метать убийственные снаряды.

Толпа кинулась врассыпную, нас с Ольгой повалили, кажется, несколько раз пробежали по мне — каблуки больно впивались в тело. Люди падали, кричали, поднимались и продолжали спасаться бегством. И наконец все стихло.

— Ты как?

Я с трудом села, изящная шляпка была безвозвратно растоптана чужими ногами, в голове шум. Я задыхалась и кашляла от клубов дыма, но была жива.

— Еще не знаю, — отозвалась Ольга. На ее щеке краснела ссадина, и оттуда сочилась кровь.

Я перепугалась не на шутку. На коленях подползла к ней и стала ощупывать. Руки-ноги на месте, следов ранений нет, да и бомбы, насколько я помню, в нашу сторону эта сволочь не бросала, и на том спасибо.

Ольга невидящим взглядом смотрела на противоположную сторону улицы и молчала. Я перевела взгляд туда. Господи помилуй! Повсюду были разбросаны тела. Многие не шевелились, а те, кто корчился от боли, неистово и истошно кричали. Кровь, части оторванных тел… Один военный, обхватив голову руками, пытался подняться, а по рукам лилась черная кровь…

Другой схватился за ногу, а ее нет — той части, что ниже колена, и кровь рекой хлестна мостовую, превращая белый снег в алый…

— Посмотри на меня! — я с силой дернула Ольгу.

— А?

— Нам надо убираться, искать врача, у тебя кровь.

Я стояла на коленях, сил совершенно не осталось. И страх... он сковал все тело, но и здесь оставаться нельзя.

И тут я увидела Ивана. Он героически пытался подняться с мостовой. Опирался правой рукой, а левая безвольно болталась. Лицо было залито кровью, фуражки нет, волосы опалены и слегка дымятся.

К нам подбежали Васса с Людмилой и помогли Ольге и мне подняться.

— Увозите ее к врачу, немедленно.

На ватных ногах я побрела к Ивану.

— Не вставай, сейчас прибудет помощь, и тебе помогут.

Я присела рядом с ним на колени и не могла сдержать слез. Обе штанины его в крови, с неподвижной руки стекает ручьями кровь. Неужели такой короткий век отмерил Господь этому блистательному молодому человеку? Нет! Не отдам!

Я мало что смыслила в медицине, но каждый знает, что первым делом следует остановить кровь. Я, откуда только силы взялись, начала отрывать полосы от платья. Сверху было надето зимнее пальто до щиколоток, поэтому моя честь не пострадает. Я рычала, кажется, даже материлась, отрывая зубами неподдающуюся ткань, и заматывала, туго завязывая узлы, как можно выше на ногах Ивана.

Он оставил попытки подняться и распластался на тротуаре.

— Ты потерпи, мой хороший, сейчас мы оставим тебе кровь, а потом я лично, чего бы мне это ни стоило, притащу врача. Из-под земли достану.

Но мне не пришлось переходить к решительным действиям. Не успела я перетянуть ему болтающуюся руку, как примчались кареты сестер милосердия, с узнаваемыми красными крестами в белом круге.

— Всех в Градскую, быстро!

Командовал лысый мужик с бакенбардами и злобным выражением лица, как мне показалось. Он сам ходил и осматривал раненых, лежащих на тротуаре.

— Этот готов, — и шел дальше.

За ним тащили носилки дюжие мужики и, едва доктор показывал на очередного пострадавшего, подхватывали его, клали на носилки и тащили в карету. Их место занимали другие.

— Сюда, помогите! — я заорала, привлекая к себе внимание.

Злобный мужик повернулся на мой окрик, ткнул в лежащего на мостовой и быстрым шагом направился ко мне.

— Этот нежилец. Следующий, — кивнул он на Ивана и повернулся, чтобы уйти.

— Стой! Не смей отказывать в помощи! Он ранен, но он выживет!

Я орала на доктора во все горло, и это возымело успех. Он вернулся.

— Кто перетянул раны?

— Я! Хватит болтать, везите его в больницу.

— Молчать, — спокойным голосом остудил меня он. Затем повернулся к «носилкам». — Грузите его, я сам буду оперировать.

— А вы кто?

Нет чтобы поблагодарить, я задала нелепый вопрос, но других мыслей, кроме как о компетенции хирурга, на тот момент не было.

— Пирогов, — уходя, через плечо кинул мужик.

И от сердца отлегло. Если это тот самый, что спасал людей в Севастополе и что-то там изобрел в медицине, то жизнь Ивана в надежных руках.

Иван к этому времени впал в беспамятство. Я поехала вместе с ним, в дороге те, что были в сознании, молили о помощи и называли меня «сестричкой».

— Господа, потерпите, сам Пирогов вызвался оперировать. Сейчас главное доехать, а там нас встретят и окажут помощь.

Я утешала всех, потому что беда объединяет, и я не могла оттолкнуть тех, кто просил о помощи.

Ехали целую вечность, как мне показалось, но в приемной нас, вернее раненых, окружили вниманием и заботой. Врачи в белых халатах, сестры милосердия в фартуках принимали и осматривали каждого. А когда понесли Ивана, мне преградили путь:

— Вам нельзя.

Ана, щас, попробуйте меня остановить.

— Я его невеста и никуда не уйду! В окно пролезу, поэтому лучше пропустите.

— Пропустите ее, — раздался голос сзади.

Пирогов!

— Ее жениха в хирургию. Буду оперировать первым.

Скидывая по дороге одежду и растирая замерзшие руки, великий хирург шел по коридору и раздавал указания.

— Сколько лет?

— Двадцать три, — отчеканила я.

— Ему сколько лет, — усмехнулся устало Пирогов.

— Двадцать пять.

— Здоров был до… всего этого?

Я поняла, что он начал собирать анамнез, и честно призналась, что Иван никогда на здоровье не жаловался, а про остальное мне не известно.

— Молитесь, — сказал на прощание и зашел в распашные двери.

Сестра милосердия легонько коснулась моего плеча.

— Хирургия. Вам туда нельзя. Позвольте, я вас осмотрю, вы вся в крови.

— Это его кровь…

А потом потянулись самые тяжелые и длинные часы в моей жизни.

Меня отмыли от крови, лицо, руки. Раздеваться я отказалась, сказав, что платье на себе изорвала, чтобы перетянуть раны Ивану.

Вначале дважды в час, потом каждый час я отправляла сестер за вестями в хирургию. Они возвращались с одним ответом:

— Оперирует. Ваш жених жив.

Начало смеркаться, когда залетела очередная сестра и сообщила, что операция закончена.

— Если доживет до утра, то, возможно, будет жить. Так сказал Николай Иванович.

— Кто это?

— Сам Пирогов.

Сестра потупилась и сообщила, что левую руку Ивану ампутировали, но, может быть, завтра отнимут еще и ногу. Нужно ждать.

Меня к Ивану не пустили, и, поймав пролетку, я вернулась домой, пугая домочадцев своим видом. Долго смывала с себя ужас этого дня в бане, а потом практически до утра неистово молилась перед иконами, чтобы Господь даровал Ивану жизнь.

Поспала я совсем немного, а подскочив, собрала все деньги, что были в доме, и помчалась в Градскую.

Там привычно представилась невестой Ивана,и меня пропустили, но не к нему, а к тем же сестрам, у которых я пребывала накануне.

— Как он?

— Жив.

— Вот возьмите все деньги, — я положила мешочек с купюрами прямо на стол.

— Да вы что? У нас лечат бесплатно, — с гневом поднялись они на меня.

— Это благотворительный взнос. Не конкретно для Ивана, а на общее дело. Понимаете?

С такой формулировкой у меня взяли деньги, но к нему все равно не пустили. А ну и пусть. Я буду сидеть здесь и ждать вестей.

Так я дежурила два дня, пока меня не нашла Ольга. Она оправилась от ситуации, дала показания в полиции и поклялась не вмешиваться в ход расследования. Ее управляющему грозила виселица.

Только на третий день меня пустили к Ивану, а обратно я наотрез отказалась уходить. Возле него неотступно находилась одна из сестер милосердия, и я возле окна на стульчике. На нем ела, спала, молилась, разговаривала с Иваном. На следующий день, видя мое упорство, мне принесли кушетку, и жизнь наладилась. Плохо было только то, что Иван в себя не приходил.

— И не придет, — после моего осторожного вопроса откликнулась сестричка. — Николай Иванович распорядился его в таком состоянии держать неделю, потом станет будить.

Искусственная кома! Ну как я сама не догадалась.

Ко времени пробуждения Ивана я окончательно «прописалась» в его палате. Меня кормили, как и всех больных, весьма неплохо и сытно, надо признаться. Вся больница знала, что я невеста Ивана, и восхищались нашей любовью и моей преданностью. Хм. Осталось придумать, что я ему скажу, когда он придет в себя. Впрочем, расскажу все как есть, дескать, не пускали к тебе, пришлось врать.

Сам Пирогов заходил стабильно каждый день. Проверял повязки. Иногда требовал их поменять при нем и внимательно рассматривал снятые с ран.

— Он поправится, — наконец заверил он меня. — Только хромать будет до конца дней, но зато останется на своих ногах.

— Вы великий! — я в слезах поклонилась ему в пояс.

А как еще выразить свою благодарность за спасение близкого мне человека?

Вечером приехала Ольга с округлившимися глазами и сообщила, что государь император всем крестьянам дал вольную, освободил от крепостного права. Эту новость объявил отче Онуфрий на воскресной службе.

— Ускоряйся, строй дома для дешевого проживания —, уже через неделю людская лавина захлестнет Москву.

Ольга согласно кивнула и так быстро удалилась, что только юбка колыхнулась.

А на следующий день Ивана начали выводить из комы.

Я попросила придвинуть к его кровати стул и гладила по руке, уговаривая очнуться. Рассказывала, что операцию проводил сам великий Пирогов, и он же заверил, что жизни Ивана отныне ничего не угрожает.

— Ты сам-то как? Моргни два раза, если слышишь меня.

В ответ Иван слегка шевельнул одним пальцем.

— Проснулся? Радость-то какая!

Я рассказывала ему новости: про отмену крепостного права, про то, что управляющего Ольги арестовали, и она отказала ему в какой-либо помощи.

Сколько людей погибло при взрывах, я и сама не знала, в чем честно призналась. А про раненых сказала, что много. Но все вроде как выжили. Иван оказался самым тяжелым пациентом, но милостью Божьей и стараниями Пирогова он выжил.

Еще через два дня Иван сносно разговаривал. Долго молчал, когда я ему сообщила про ампутацию руки и хромоту до конца дней.

— Я сквозь сон слышал постоянное упоминание своей невесты…

— Да, я ею представилась, чтобы к тебе пропустили.

— И не испугалась, такая красавица, калеки?

— Вижу, что мозг не пострадал, а остальное ерунда, — я отвела взгляд.

Все же признаваться первой в чувствах несколько неловко.

— Эх, я дурак, надо было раньше тебя замуж позвать.

— Так и сейчас не поздно, — подпрыгнула я от радости на стуле. — А, забыла про траур.

Я опустила плечи.

— Ничего, недолго осталось, я подожду.