Глава 9. Марина

Глава 9. Марина

Лидия Ивановна окончательно теряет берега.

Вой сирены, приближающийся к нашему двору, действует на нее не как отрезвляющий душ, а как красная тряпка на разъяренного, но не очень умного быка.

Она понимает, что это не блеф. Что я, ее покладистая невестка, которая пять лет терпела ее колкости, реально вызвала на нее санитаров.

— Будь ты проклята, дрянь! — истошно вопит она, хватая с обувной полки мой любимый зонт-трость и размахивая им, как самурайским мечом. — Чтоб тебе пусто было! Чтоб у тебя волосы клоками полезли! Чтоб ты чирьями покрылась до самых пят!

Я стою, прислонившись спиной к обоям, и с философским спокойствием буддийского монаха поглядываю на экран смарт-часов. Двенадцать сорок. Отлично. Если они заберут ее прямо сейчас, я успею поспать хотя бы часов пять.

— Лидия Ивановна, чирьи — это просто неэстетично, — хрипло отзываюсь я, чувствуя, как от дикой усталости меня начинает слегка покачивать. — Давайте что-нибудь про обвал биткоина или налоговую проверку. Это страшнее.

Она задыхается от моей наглости. Хватает с тумбочки вазочку для ключей и с силой швыряет ее в стену. Фарфор разлетается на сотни мелких осколков, осыпая мой многострадальный ламинат.

— Ведьма! Тварь подколодная! Славочка без тебя расцветет! А ты сгниешь! — брызжет она слюной, переходя на ультразвук.

И тут в дверь стучат.

Свекровь осекается на полуслове, замирая с открытым ртом. Ее глаза, только что метавшие молнии, наполняются паникой.

Я делаю два шага. Под ногами хрустят осколки вазы. Щелкаю замком и распахиваю дверь.

На пороге стоят они.

Один — высокий, худой и меланхоличный, как фонарный столб в ноябре. Второй — коренастый, плечистый, с лицом доброго, но очень уставшего медведя. На обоих темно-синяя форма.

— Скорую вызывали? — басит «медведь», профессиональным, цепким взглядом сканируя прихожую.

Картина Репина «Приплыли»: рассыпанный по полу пепел, растоптанная мука на пороге, битый фарфор, я — бледная как смерть, с всклокоченными волосами, и Лидия Ивановна, судорожно прижимающая к груди мой зонтик.

Я молча отступаю в сторону и делаю приглашающий жест рукой.

— Забирайте. Пациентка агрессивна, бросается ритуальным мусором, наводит порчу в антисанитарных условиях.

Лидия Ивановна тут же пытается сдать назад.

Она включает режим «нормальной советской женщины». Расправляет плечи, поправляет съехавший пуховый платок и пытается улыбнуться, но получается оскал гиены.

— Мальчики! — елейно пищит она. — Вы не слушайте эту наркоманку! У нее ломка! Белая горячка! Я просто зашла проведать невестку, а она на меня с кулаками...

Но тут ее взгляд падает на рацию, висящую на поясе у «столба». В глазах свекрови снова вспыхивает абсолютно безумный, фанатичный огонек.

— Агенты Сатаны! — вдруг дурниной орет она, бросая зонт и кидаясь на санитаров. — Демоны в халатах! Не отдам сыночку! Ироды!

Дальше происходит магия. Санитары работают с грацией солистов Большого театра. Никакой грубости, никаких криков.

Раз-два, неуловимое движение крепких рук, и вот уже Лидия Ивановна, надежно и нежно сжата в их объятиях, и лишена возможности махать конечностями.

— Конечно, мамочка, демоны, кто ж еще, — ласково, как ребенку, гудит высокий, разворачивая ее к выходу. — Поехали, покатаемся с мигалкой. У нас там в пятой палате как раз Николай Чудотворец скучает, ждет вас не дождется.

— Пустите! Венцом безбрачия придавлю! Прокляну! — эхом разносится по лестничной клетке ее затихающий вопль.

Они уводят ее.

Я стою в дверях, глядя им вслед. Слушаю, как хлопает дверь подъезда.

И внезапно вся эта ярость, весь этот адреналиновый кураж лопается внутри меня, как мыльный пузырь. Оставляя после себя звенящую пустоту и такую усталость, что ноги подкашиваются.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней лбом. Закрываю глаза, вдыхаю запах пыли и пепла.

Все. Конец.

Я сползаю по двери на пол, прямо в рассыпанную золу. Обхватываю колени руками.

Мне хочется плакать, но слез нет. Есть только истерическое желание лечь прямо здесь, среди осколков, и уснуть.

Спокойствие длится ровно сорок секунд.

В дверь снова стучат.

Со стоном откидываю голову назад.

Наверное, санитары забыли попросить меня расписаться в карте вызова. Или оставили какой-нибудь протокол.

Я с трудом заставляю себя подняться. Колени дрожат. Рывком поворачиваю замок и распахиваю дверь настежь.

— Слушайте, я подпишу любые бумаги, только дайте мне...

Слова застревают в горле. Сердце делает сальто-мортале и с размаху бьется о ребра. Сон снимает как рукой.

На пороге стоят не санитары.

На пороге моей квартиры, среди рассыпанной муки и переломанных веточек, стоит Руслан Тимурович.

В своем безупречном костюме. Но без пиджака и галстука.

Ворот расстегнут, рукава рубашки закатаны до локтей.

Он выглядит уставшим, но его серые глаза сияют в полумраке подъезда.

Руслан опускает взгляд. Долго, задумчиво смотрит на белый ведьмин круг под своими ботинками. На нарисованный углем крест на моей двери. Потом переводит взгляд на меня.

Я стою перед ним в мятой, грязной блузке. Мои волосы всклокочены, на щеке серое пятно от пепла, а глаза, наверное, безумнее, чем у моей свекрови.

Руслан едва заметно приподнимает темную бровь.

— Марина, — его голос звучит обманчиво мягко, с той самой интимной хрипотцой, от которой у меня подкашиваются колени.

Он опирается плечом о дверной косяк.

— Я, конечно, понимаю, что аудит был сложным. Но вызывать нечистую силу на дом в рабочее время — это серьезное нарушение корпоративной этики. Или вы таким образом пытались отвадить меня от проверки ваших отчетов?