Глава 3

Я бежала, не разбирая дороги, и звала её – хрипло, отчаянно, срывая голос.

– Аглая! Аглаюшка, где ты?!

Голос тонул в гуле вечерней улицы, а дочери нигде не было видно. Ни у витрин магазинов, ни во дворах, ни на детской площадке, мимо которой я пронеслась, едва не сбив чью-то коляску.

Я не понимала, куда она могла исчезнуть так быстро, не понимала, где теперь искать и что вообще делать. Возможно, она забежала в какой-то переулок, а я побежала в совсем другую сторону…

Господи, как же мне теперь её найти?!

Я не знала. Я просто бежала и бежала вперед, потому что остановиться казалось смерти подобным.

Каблуки мюлей то и дело подворачивались на разбитой плитке, и на очередном шаге я не выдержала – скинула туфли прямо на ходу и понеслась дальше босиком, зажав их в кулаке так крепко, что ногти впились в ладонь. Асфальт обжигал ступни, острые камешки резали кожу, но я даже не почувствовала боли. Тело будто отключилось от всего, кроме одной-единственной мысли, которая колотилась в висках громче собственного пульса.

Найти её. Найти во что бы то ни стало.

– Вы не видели девочку? – кидалась я к каждому прохожему, хватала за рукава совершенно незнакомых людей, вглядывалась в равнодушные лица. – Маленькую, лет шести! В сиреневом платье, пышном таком!

Люди отшатывались, качали головами, кто-то бормотал сочувственное «нет, простите», кто-то просто спешил мимо, не удостоив меня даже взглядом.

А внутри меня разрасталось что-то огромное, липкое, всепоглощающее.

Ужас.

Безумный, животный, от которого темнело в глазах.

Что, если она выбежала на проезжую часть? Что, если её, плачущую, растерянную, совсем одну – заметил кто-то чужой, кому нельзя доверять? Мысли метались в голове дикими птицами, я даже не могла ухватить ни одну из них до конца – додумывала до какой-то страшной черты и тут же в панике отбрасывала, потому что додумать - значило сойти с ума прямо здесь, посреди улицы.

Может, обыскать соседние дворы? Может, бежать назад к ресторану – вдруг она вернулась туда? Или уже пора звонить в полицию? Прямо сейчас? Или дать себе ещё пять минут на поиски?

Я застыла посреди тротуара, судорожно вертя головой по сторонам, ничего толком не видя перед собой – только дрожащее марево слёз, застилающее взгляд.

И тогда я, кажется, впервые в жизни начала по-настоящему молиться. Беззвучно, одними лишь губами, задыхаясь после каждого слова.

– Господи… Пожалуйста… пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста…

Сделала судорожный вдох. Медленный, через силу, выдох.

И вдруг – будто сквозь пелену паники – в памяти мелькнула картинка.

Парк.

Тот самый, в двух кварталах отсюда, где в вольере жили олени – пятнистые, большеглазые, доверчивые создания, к которым Аглая тянулась всем сердцем. Она могла стоять у решётки часами, шептать им что-то нежное, кормить с ладошки морковкой. Только сегодня утром, за завтраком, снова канючила: «Мам, а после праздника пойдём к оленям? Ну пожалуйста…»

Я сорвалась с места, даже не додумав эту мысль до конца – ноги сами понесли меня вперёд, мимо скамеек, мимо клумб с поникшими от жары петуньями, к дальнему краю парка.

И тогда я увидела её.

Маленькую фигурку в измятом, испачканном по подолу сиреневом платье. Она стояла у самой ограды вольера – одна, сгорбленная, потерянная, будто весь огромный мир вдруг обрушился на её хрупкие плечи и она не знала, как теперь под ним устоять.

– Аглая!

Крик вырвался из меня сам собой. Я не помнила, как преодолела последние метры – помнила только, как рухнула на колени прямо в пыль перед ней, обхватила руками, прижала к себе так крепко, будто боялась, что стоит на секунду ослабить хватку – и она снова исчезнет, растворится, как сон.

– Господи… господи, я так испугалась… так испугалась, доченька моя…

Голос дрожал, срывался, а руки тряслись так сильно, что, казалось, эта дрожь перетекает в тело дочки.

Аглая всхлипнула, зарылась лицом мне в шею, и я почувствовала, как её слёзы текут по моей коже – горячие, солёные, невыносимые.

– Олени ушли, – прошептала она едва слышно. – Все ушли…

Я не сразу поняла, о чём она.

А потом дочка отстранилась – самую малость, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза – и спросила таким тихим, таким взрослым от испуга голосом, что у меня внутри что-то оборвалось во второй раз за этот вечер.

– Мамочка… а папа тоже от нас уйдёт? Как олени?

Я замерла.

Слова Пети – «Я её люблю. Я на ней женюсь. А ты мне больше не дочь» – вернулись эхом, ударили под дых с новой, беспощадной силой. И только сейчас, глядя в испуганные, покрасневшие от слёз глаза своего ребёнка, я по-настоящему, до самого дна, осознала всё случившееся.

Он мне изменил.

Предал.

У него другая женщина. Красивая, молодая, наглая.

И она беременна.

Осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна – так внезапно и так сильно, что я едва не задохнулась. Я порывисто уткнулась лицом в волосы дочери – и слёзы хлынули сами собой. Беззвучные, горячие, неудержимые.

Я не знала, что ей ответить.

Не находила ни единого слова, которым можно было бы утешить ребёнка, которого только что бросили, растоптали, предали ради чужой женщины. Как объяснить шестилетней девочке то, что я сама пока не могла до конца осмыслить?

Но молчать было нельзя. Только не сейчас, когда она смотрела на меня так, будто я была последней твёрдой опорой в этом сошедшем с ума, на глазах рушащемся мире.

Я выпрямилась и взяла её лицо в свои ладони. Заглянув в мокрые от слёз глаза, сказала – тихо, но твёрдо, вкладывая в каждое слово всё, что у меня осталось:

- Даже если папа уйдёт – я останусь с тобой. Слышишь? Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. Я всегда буду тебя любить.

Аглая всхлипнула ещё раз, но уже тише – и вдруг обняла меня за шею обеими руками, крепко-крепко, словно в моих объятиях искала укрытия от бури.

И я должна была её защитить.

Сколько мы так простояли - я на коленях, в пыли, а она - прижимаясь ко мне всем своим маленьким дрожащим телом – я не знала. Мы молчали, потому что слов больше не было. Была только боль, которую невозможно было выразить даже всеми существующими в этом мире словами.

Наконец Аглая тихо шмыгнула носом и спросила:

– Мамочка, а мы можем пойти домой?

От этого простого детского вопроса мне вдруг стало страшно.

Потому что я понятия не имела, что ждёт нас за порогом собственной квартиры. Скандал? Крики? Новые унижения?

А может, там было пусто. Может, он ушёл и больше никогда не вернётся.

Я заставила себя улыбнуться – через силу, через комок в горле – и кивнула, отирая ладонью мокрые щеки - сначала свои, потом дочкины.

– Конечно, солнышко. Пойдём.

Дорога домой заняла около сорока минут. Я вызвала такси, которое ползло в вечерних пробках так долго, словно чувствовало моё нежелание возвращаться домой.

Когда я открыла дверь своим ключом, первое, что бросилось мне в глаза – сумки.

Пара дорожных сумок, в которые как попало была запихала моя и дочкина одежда.

Я потрясенно смотрела на них, не понимая, что с этим делать, а потом услышала смех.

Он доносился откуда-то из гостиной – женский, звонкий, кокетливый смех, от которого у меня мгновенно свело скулы.

– Стой здесь, – шепнула я дочке, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и шагнула в сторону гостиной на негнущихся ногах.

Анжела расположилась на моём диване так, будто прожила в этой квартире всю жизнь – закинув длинные ноги на журнальный столик, откинувшись на подушки в вышитых чехлах, что я с такой любовью выбирала несколько лет тому назад. Петя сидел рядом с ней и одной рукой бережно поглаживал её округлившийся живот. В его голосе прозвучало что-то похожее на настоящее умиление, когда он сказал:

– Наконец-то у меня будет сын. Настоящий наследник.

Он наклонился, чтобы поцеловать её живот, а я потрясенно замерла в дверном проёме.

Когда заговорила, собственный голос показался мне чужим – ровным, ледяным, без капли дрожи, хотя внутри всё выло от боли.

– У нас в доме теперь что, бордель?

Петя замер, а потом медленно повернулся ко мне. Ни тени смущения, ни капли стыда – только раздражение, будто я имела наглость помешать какому-то важному, приятному разговору.

– Это больше не твой дом, – отчеканил он, поднимаясь с дивана.

Он подошёл ко мне вплотную – так близко, что я ясно почувствовала родной аромат его парфюма – и следующие слова вонзились в меня, как хорошо заточенный нож:

– Спасибо скажи, что я собрал твои манатки. И за то, что отвезу вас на вокзал, а не просто вышвырну за дверь.