Глава 4

Я смотрела на него потрясённо, и ощущала себя так, словно медленно и мучительно падаю в пропасть. То чувство, когда нога уже соскользнула с обрыва и ты летишь вниз, но разум все ещё отказывается это признавать.

Я просто не понимала, как все происходящее вообще может быть правдой.

С этим человеком я прожила восемь лет. И каждый год из этих восьми состоял из множества мелочей, что я хранила в сердце, как нечто драгоценное.

То, как он засыпал рядом со мной, уткнувшись носом в моё плечо. То, как я вставала ночью кормить Аглаю, а он сонно бормотал «тебе помочь?». То, как мы переезжали в эту квартиру и он говорил – «сделай здесь все, как тебе хочется».

Я помнила вкус нашего первого поцелуя, помнила, как он держал меня за руку, пока мы ехали в роддом, помнила тысячи маленьких «люблю тебя», брошенных на бегу, между делом, но от этого не менее настоящих. Или мне просто казалось, что настоящих?

А теперь передо мной стоял абсолютный незнакомец.

Незнакомец с зимними глазами – такими же холодными и мёртвыми, как лёд на реке в январе, под которым уже не бьётся никакая жизнь.

Я не понимала, как он может так поступать со мной. А главное – с нашей дочерью, которую сам же качал на руках, когда она была совсем крошкой, которой так придирчиво выбирал её первые ботиночки, а потом радовался каждому её шагу и нетерпеливо ждал, как она скажет свое первое «папа».

Куда делся тот человек? Как в один момент он стал настолько безразличным – или, может быть, я просто не замечала, как он менялся все эти дни, месяцы, или даже годы, пока я была слишком занята тем, чтобы делать его счастливым, чтобы быть удобной, правильной, любящей женой?

Может быть, в этом и была моя ошибка. Я так старательно закрывала глаза на всё, что могло бы разрушить картинку нашей идеальной семьи, что не заметила, как эта картинка давно превратилась в труху.

Вспомнить хотя бы, как он смотрел на меня сегодня перед отъездом в ресторан. Так не смотрят на ту, которую любят – сейчас я это ясно понимала.

Потому что теперь знала, как он смотрит на неё. На эту Анжелу.

Мне хотелось кричать. Просто кричать, чтобы выкинуть наружу всю скопившуюся внутри боль, которая разрывала меня на части. Но в прихожей ждала дочка – и эта мысль, как холодная вода, тут же привела меня в чувство.

Ради неё я должна была держаться.

- Эта квартира такая же моя, как и твоя, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал размеренно. – Мы никуда отсюда не уйдём.

Петя раздражённо нахмурился – явно не ожидал от меня подобного неподчинения. Восемь лет я была тихой. Восемь лет соглашалась, уступала, гасила любой конфликт первой, лишь бы в доме были тишина и мир. А теперь, впервые за все эти годы, я посмела ему возразить. И, кажется, это разозлило его даже сильнее, чем моя пощёчина там, в ресторане.

- Ты уйдёшь, - процедил он. – Иначе будет только хуже. Не заставляй меня выкидывать вас силой, пожалей дочь.

От его слов в груди мучительно запекло, голова пошла кругом. Ещё несколько часов назад мы были нормальной семьёй – хотя бы внешне. С тортом, воздушными шариками, гостями, поздравлявшими нас с шестилетием дочки. А теперь этот же самый мужчина, отец моего ребёнка, спокойно и буднично говорил, что силой выкинет нас за порог, если не уйдём добровольно.

Я смотрела на него и не узнавала. Совсем. И от этого было почему-то ещё больнее, словно тот, кого я так любила, не просто предал – он в один миг умер.

- Ты выгоняешь из дома родную дочь ради какой-то шалавы? – произнесла я, и в моём голосе прозвучал ледяной холод, которого я сама от себя не ожидала. – Как ты вообще с ней связался? Не знала, что у тебя настолько плохой вкус на женщин.

Я сказала это – и сама на секунду опешила от собственных слов. Я никогда не дерзила мужу. Никогда. Всегда была той самой Мышкой – тихой, покладистой, удобной. Но сейчас задели не меня. Задели и растоптали моего ребёнка – и этого я не могла ни простить, ни спустить просто так.

- Плохой вкус у меня был, когда я женился на тебе, - процедил Петя сквозь зубы, и каждое его слово падало, как капля яда. – А теперь я понял, что заслуживаю кого-то получше.

Получше.

Это слово впилось в меня, как заноза – глубоко, под самую кожу. Я столько лет отдавала ему всю себя, отдавала все, что у меня было, а теперь оказалась недостаточно хороша. Оказалась недостойна ни любви, ни банального уважения.

Мне показалось, что в моем теле уже не осталось ни единого миллиметра, где не поселилась боль.

С дивана донёсся томный стон.

- Милый, мне уже дурно от всего этого, - протянула Анжела, картинно прикладывая ладонь ко лбу, будто разыгрывала сцену из плохого сериала. – Выгони её наконец, прошу тебя.

Петя обернулся ко мне.

- Пошли. И давай без сцен – Анжеле нельзя волноваться, хватило уже того, что устроила твоя дочь.

Твоя дочь.

Эти два слова прозвучали как удар под дых – настолько неожиданный и настолько подлый, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не «наша». Не «Аглая». Твоя дочь – будто он вычеркнул её из своей жизни одним росчерком, будто шестилетний ребёнок, которого он сам зачал, вдруг стал для него какой-то досадной посторонней деталью.

Передо мной, как наяву, пронеслись картины – все восемь лет нашей жизни, спрессованные в несколько секунд.

Я вспомнила, как была беременна Аглаей – огромный живот, отёкшие ноги, бессонные ночи от изжоги – а Петя тогда меня совсем не жалел и не берёг. Вспомнила, как я, на седьмом месяце, разгружала коробки с запчастями в его крошечной автомастерской, потому что не хватало рук, а денег на работника не было. Как делала всю чёрную, неблагодарную работу – мыла полы, вела бухгалтерию, отвечала на звонки клиентов до глубокой ночи, чтобы его дело хоть как-то встало на ноги. Как отказывала себе во всём, лишь бы у него было всё необходимое для работы. Как вкладывала в наше общее будущее абсолютно всё – силы, здоровье, молодость, себя без остатка, как заложила последнее, что мне осталось от родных – квартиру, чтобы помочь мужу выстоять и раскрутиться.

Ничего из того, что я сделала, для него теперь не имело значения.

Ему не было жаль меня, не было жаль дочь. А вот эту размалеванную дрянь, что разлеглась на моем диване с видом страдалицы – было.

Теперь я была для него недостаточно хороша – в отличие от этой дешевки, которая прилипла к нему именно сейчас, когда наконец появились деньги, положение, стабильность. Когда всё самое трудное, самое чёрное осталось позади – и оставалось только пожинать плоды, которые я помогала растить своими руками и слезами.

Горечь этого осознания была настолько острой, что на мгновение мне показалось – я физически не могу вдохнуть.

Внутри все зазудело от желания схватить эту девку за волосы и выбросить прочь. Но я понимала – силы неравны. Петя вступится за неё, а я добьюсь только того, что ухудшу свое и без того ужасное положение.

Я понимала – можно спорить дальше. Можно вцепиться в дверной косяк и не сдвинуться с места. Можно даже позвонить в полицию и устроить настоящий скандал. Но чего я этим добьюсь? Эта квартира была общей, и выгнать отсюда его мне не под силу, а оставаться самой – невозможно. Я не хотела, чтобы моя дочка, и без того травмированная всем произошедшим сегодня, увидела ещё и это – крики, разборки, или даже драку.

Я должна была её уберечь.

А значит – мне следовало уйти. Не сдаться, просто временно отступить, чтобы холодной головой подумать, что делать дальше. Чтобы понять, как выиграть эту развязанную не мной войну.

Я развернулась – каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом – и вышла в прихожую, где, присев на пуфик, испуганно затихла Аглая.

Конечно, она понимала, что происходит что-то ненормальное.

- Солнышко, - выдавила я, опускаясь перед ней на корточки и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё продолжало рваться на части, - мы с тобой сейчас поедем в гости.

- Куда? – подняла она на меня свои огромные глазёнки, и этот простой вопрос отозвался во мне новой волной паники.

Потому что ответа на него у меня не было.

Я не могла, как многие другие, броситься за помощью к родителям – их у меня попросту не было. Я похоронила маму ещё в двадцать два, а отца не помнила вовсе. Не было ни братьев, ни сестёр, ни настолько хороших подруг, к которым можно свалиться с вещами и ребенком как снег на голову.

Была только крёстная – единственная родная душа, оставшаяся у меня во всём этом огромном, вдруг ставшем таким враждебным мире. Она жила в небольшом городке, в нескольких часах езды отсюда.

- Мы поедем к бабе Вале, - сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько я на самом деле растеряна.

- А мои подарки? – тут же спросила Аглая, и в её голосе прорезалась настоящая паника. – Мы возьмём их с собой?

Я похолодела. Поднявшись, развернулась к мужу, всё ещё стоявшему в дверях гостиной с таким лицом, на котором ясно читалось желание поскорее покончить с этим всем.

С нами.

- Где подарки? – спросила я, и голос предательски дрогнул.

Петя равнодушно пожал плечами.

- Я не забирал их из ресторана. Вы сами все бросили и убежали.

- Надо вернуться туда! – воскликнула я, чувствуя, как внутри снова закипает отчаяние.

Дочка ведь так ждала момента, когда распакует то, что ей надарили. И всё это осталось в итоге в ресторане - брошенное, забытое, как и мы с ней.

- Я отвезу вас на вокзал, - отрезал муж тоном, не терпящим возражений. – А дальше делайте, что хотите.

Я снова присела перед дочкой, стараясь унять дрожь в руках.

- Мы заберём подарки потом, солнышко. Ладно?

Аглая заплакала – тихо, безнадёжно, так, как плачут дети, которые успели за один вечер понять, что взрослые могут обманывать, могут предавать, могут перестать любить. И этот тихий, покорный плач породил в моей груди дикую тяжесть.

Я крепко сжала её маленькую влажную ладошку и посмотрела на Петю в упор – долгим, испытующим взглядом, будто пыталась в последний раз найти в нём хоть каплю того человека, за которого когда-то выходила замуж.

- У тебя внутри совсем ничего не екает? – спросила я тихо. – Совсем ничего? Ты смотришь на свою дочь, которая плачет из-за тебя – и тебе совсем не больно?

- Я сейчас должен думать о тех, кого люблю, - ответил он, даже не моргнув.

И с этой короткой фразой у меня внутри все окончательно рухнуло.

Потому что он в очередной раз подтвердил – это не мы. Мы с дочкой не входили в число тех, кто удостоился его любви.

И плевать. Я теперь знала суть этой любви – гнилую и лживую. И больше мне такой любви было не нужно.

Восемь лет я была той, кого он «любит». Той, ради кого он якобы старался, работал, «горы сворачивал», как сам когда-то говорил, приходя домой и устало укладывая голову мне на колени. А оказалось, всё это время я была не любимой женщиной, а просто удобной. Той, кто стирает рубашки, готовит ужин, помогает поднять бизнес с нуля, рожает детей – и молчит, когда положено молчать.

Внутри меня будто что-то оборвалось с тихим, почти неслышным треском – так рвётся нитка, которую тянули слишком долго и слишком сильно. Не взрыв, не крик. Просто обрыв. Пустота там, где восемь лет жила уверенность, что у меня есть семья, дом, человек, который придёт на помощь, если станет плохо.

А теперь этот человек стоял передо мной и самолично бил словами так сильно, что я не знала, как смогу после этого выжить.

Мне хотелось упасть прямо здесь, на пол этой прихожей, и завыть в голос – так, как воют, когда хоронят самого близкого человека. Потому что я, по сути, и хоронила. Хоронила восемь лет своей жизни. Свою веру в него. Свою веру в саму себя – в то, что я желанна, любима и по-настоящему важна кому-то в этом мире.

Но рядом стояла Аглая. Маленькая, дрожащая, и смотрела на меня снизу вверх так, будто я была последним островком безопасности в море, готовом вот-вот её поглотить.

И у меня не было права тонуть у неё на глазах.

Поэтому я загнала этот вой куда-то глубоко внутрь, стиснула зубы так, что заныли скулы, и заставила голос звучать ровно – хотя всё внутри меня кричало, разрывалось, истекало кровью.

- Неси их в машину, - сказала я мужу, указав на сумки, стоявшие у порога. – Хочу, чтобы ты запомнил тяжесть этих сумок и тяжесть того, что сделал с нами, до конца своей жизни.

Он лишь равнодушно пожал плечами – и от этого жеста, такого пустого, такого безразличного, мне стало ещё больнее. Но я пообещала себе, что выстою, вытерплю, выдержу.

Однажды я заставлю его обо всем пожалеть.

В последний момент, уже у самой двери, Аглая вдруг вырвала свою ладошку из моей и метнулась назад, к этажерке. Там лежала её любимая панамка – жёлтая, с вышитыми подсолнухами, из которой она не вылезала все лето. Схватив её, она крепко прижала панамку к груди, будто это была последняя ниточка, связывающая её с прежней, ещё не разрушенной жизнью.