Глава 5

Мы ехали молча.

Я сидела рядом с ним, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно – на проносящиеся мимо фонари, на чужие освещённые окна, за которыми, наверное, кто-то ужинал сейчас всей семьёй, ничего не подозревая о том, как легко это счастье может рассыпаться в один вечер.

Аглая сзади уже не плакала – просто смотрела перед собой пустыми, вымотанными глазами, продолжая прижимать к груди свою жёлтую панамку.

А я старалась просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Знала, что если позволю себе хоть на секунду задуматься о том, что происходит – сорвусь. Сломаюсь. Рухну.

А я не хотела, чтобы предатель видел меня такой – жалкой, ничтожной, плачущей. Не хотела, чтобы такой меня видела моя дочь.

Петя остановился метрах в ста от вокзала. Заглушил двигатель. И повернулся ко мне – неторопливо, вальяжно, будто у нас было полно времени для этого разговора.

В его взгляде читалась смесь жалости и снисходительности. Так смотрят на старую вещь перед тем, как выбросить её на помойку – без злобы, просто с лёгким сожалением, что она отслужила своё.

- Я не хотел, чтобы всё вышло вот так резко, Мышка, - произнёс он почти сочувственно. – Но получилось как получилось. Ты была хорошей женой. Правда. Но я никогда не собирался жить с тобой долго и счастливо.

Он окинул меня взглядом – с головы до ног, будто оценивая товар.

- Ты просто посмотри на себя. Ты мне совершенно не соответствуешь. Деревенская простушка, серая мышка, с которой стыдно показаться на людях. У тебя даже имя колхозное – Алевтина!

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови во рту. Молчала. Потому что любое слово сейчас грозило превратиться в крик, перейти в истерику.

- А Анжела – совсем другое дело, - продолжил он, и в его голосе появилось что-то похожее на нежность. Настоящую. Ту, что предназначалась не мне. – Она красивая. Породистая. И она родит мне наследника.

Наследника.

Будто Аглая была бракованной попыткой. Черновиком, который теперь можно смять и выбросить.

Он внезапно протянул руку и потрепал меня по щеке.

И этот жест – такой знакомый, такой родной, которым он касался меня тысячи раз прежде – вдруг открылся мне с новой стороны. Все эти годы я думала, что это выражение любви и ласки, а теперь понимала - так треплют старую, верную собаку. Снисходительно и торопливо, чтобы отстала.

Всё, что я когда-то принимала за любовь – было просто одолжением. Милостью, которую он мне оказывал.

- Я благодарен тебе за всё, - сказал он негромко, почти задушевно. – Ты была такой очаровательно влюблённой, Мышка. Мне это даже нравилось поначалу.

Пауза. Короткая. Убийственная.

- А потом наскучило. Как и ты сама.

Его пальцы снова скользнули по моей щеке – теперь уже издевательски нежно, как напоследок гладят фарфоровую куклу перед тем, как швырнуть её об стену. Я дёрнулась в сторону, стряхивая прикосновение, потому что оно нестерпимо жгло кожу.

Он рассмеялся. Хрипло, самодовольно.

- А ещё ты была достаточно глупенькой, чтобы верить всему, что я говорю, - произнёс он с явным удовольствием, смакуя каждое слово, как дорогое вино. – Квартирой своей пожертвовала ради меня. За это тоже спасибо.

Квартира. Единственное, что осталось мне от мамы. Единственная настоящая опора, которую я сначала заложила ради его бизнеса, а потом согласилась продать, чтобы вложиться в новое совместное жилье. Тогда я думала, что мы вместе строим счастливое будущее и ничего ради этого не жалела.

И вот теперь у меня не было даже стен, куда можно было бы вернуться.

- Поэтому так и быть, - продолжил он таким голосом, словно делал мне огромное одолжение, - я оставлю тебе дочь на память о нашем браке.

Он взял меня за подбородок. Наклонился ближе – так близко, что я почувствовала его дыхание, а в нос снова ударил запах его парфюма, который теперь вызывал лишь дикую тошноту. На долю секунды мне почудилось – сейчас он меня поцелует. По привычке. На автомате, как делал это тысячи раз прежде.

Но вместо поцелуя мои губы обожгла угроза.

- Больше ни на что не рассчитывай при разводе, Мышка. Иначе лишишься и дочери тоже. Я слишком долго и слишком тяжело поднимался, чтобы позволить кому-то это отобрать. Лучшее, что ты можешь сделать – просто исчезнуть.

Исчезнуть.

Как будто восемь лет моей жизни можно было стереть одним словом.

Что-то внутри меня, до этого сжатое, дрожащее, испуганное – вдруг раскалилось добела.

Я рассмеялась. Коротко, зло, презрительно – совсем не своим смехом.

- Бережёшь свои богатства для этой шлюхи? – выплюнула я ему в лицо. – Ты правда думаешь, что она залезла на тебя по большой любви? Открой глаза, Петя. Она любит не тебя. Она любит твой счёт в банке.

Его лицо на мгновение окаменело. А потом пальцы, только что ласково скользившие по моей щеке, метнулись вниз – и сомкнулись вокруг моей шеи.

Не сильно. Но достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание, чтобы сердце заколотилось в горле, забилось прямо под его пальцами.

- Ты ничего о ней не знаешь, - прошипел он мне в лицо, и в глазах его впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое.

Ярость. Настоящая. Болезненная.

- Готова поспорить – ты тоже, - выдохнула я в ответ, не отводя взгляда.

А потом ударила его по руке – резко, наотмашь, заставляя разжать пальцы.

Он отпустил. Молча. Мгновенно. Будто ему самому вдруг стало противно от собственного жеста.

Я вышла из машины на негнущихся ногах и обошла её, чтобы открыть дверь дочке.

Он вышел тоже. Достал из багажника наши сумки – те самые, которые, по его словам, самолично собрал - и швырнул их на асфальт. Легко и небрежно. Жестом, каким выбрасывают мусор.

Я отвернулась, чтобы не видеть его лица. Чтобы не запомнить его таким – победоносным, довольным собой, свободным.

- Хотел бы сказать, что буду скучать, - бросил он мне в спину. – Но нет. Не буду.

И в этот момент маленькая ладошка выскользнула из моей.

Аглая бросилась к нему – неожиданно, стремительно – и вцепилась в рукав его пиджака своими пальчиками, словно в последней, отчаянной попытке удержать что-то ускользающее.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Устало. С лёгким раздражением, как на назойливую муху.

А она подняла на него огромные, полные слёз глаза, так похожие на его собственные, тёмно-серые – и тихо, надломленно спросила:

- Почему ты меня больше не любишь, папа? Что я сделала плохого?