15. ПОВОДЫ

СТАРЫЕ ЗАКОНЫ

Талаев цепко на меня уставился:

— Простите, ваша светлость, вы ничего не путаете? Именно так — «о разумных артефактах»?

— Никогда не слышали?

— Не только об указе, но даже и разумные артефакты полагал мифологическим преувеличением. Частично разумных, может быть?

— Однако! — возмущённо возгласил Кузьма. — Вы меня ещё с дверным звонком сравните! «К вам пришли!»

Талаев выпрямился, отогнул манжет рукава и уставился на браслет с маленькой панелькой, который я изначально принял за часы.

— И что же говорит ваш датчик? — мне стало даже интересно.

— Хм… — он поводил рукой над экраном, нажал несколько заклёпок на ремешке. — Этот инструмент лишь показывает магические возмущения. Что касается остального, право… Боюсь, что здесь понадобится более сильный стационарный прибор.

Вот тут я удивился:

— Чтобы доказать разумность?

— Да. Чаще он используется в отношении людей. Возможно, вы слышали: «находясь в здравом уме…» Чтобы вписать в документы эту фразу одной беседы с душеприказчиком недостаточно. Мы проверяем людей, часто в спорах о дееспособности. Но никто не запрещал тестировать на аппарате и артефакты. Именно поэтому я спросил вас о… частичной разумности.

— То есть, все опыты показали?..

— В большинстве случаев в артефакты закладываются лишь алгоритмы, простые или сложные. В редких, очень редких случаях — малые осколки разума. Или обрывки эмоций. А этого для признания разумности, недостаточно. И… Я прошу простить мою настойчивость, ваша светлость, но раз уж мы слышим голос, могу я просить представить мне для осмотра меч? Это совершенно необходимо, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги.

— Это можно. — Я отколол от лацкана пиджака фибулу и положил её на стол перед юристом.

К его чести, он не стал поражённо всплёскивать руками и недоумевать — просто поднёс к Кузьме свой прибор.

— Фон интенсивный. Однако в иске сказано, что, содержась в хранилище, предмет имел вид двуручного меча с простой рукоятью…

— Вот так? — ехидно спросил Кузя и преобразился. — Похоже? Да можете не отвечать, что я, не помню, как последние семьдесят лет выглядел?

— А вы можете и по-другому? — слегка приподнял брови юрист.

— Конечно! — довольно похвастался Кузя. — Могу, к примеру, сабелькой парадной, — он начал преображаться, — или палашом шотландским. Каролингом, скьявоной, катаной заморской — да чем угодно, хоть клевцом, хоть топориком. А могу и так… — Кузьма принял вид человека и слегка поклонился: — Разрешите присесть, господа?

Вот здесь выдержка юристу Талаеву немного изменила. Даже удивление в лице отобразилось!

— Вы позволите? — он потянулся измерителем к Кузьме, но спрашивал меня.

— Так вы его спросите, — усмехнулся я. — Он у нас парень вольный. Кому-то даёт себя за всякое трогать, а с кем-то сразу в драку лезет.

Юрист в замешательстве посмотрел на меня (не шучу ли?) затем на меч.

— Знаете ли, господин Талаев, ваши сомнения в моей разумности до некоторой степени оскорбительны, — Кузя скроил весьма чопорную мину. — Во мне, если хотите знать, значительная часть души самого Дмитрия Пожарского первого и вся его первичная архимагическая сила. И с точки зрения некоторых древних свитков, я — не просто артефакт, а…

Я понял, к чему он клонит, и мысленно велел: «Кузьма, прекрати!» — Кузя мгновенно сориентировался и завершил:

— … а артефакт высоко разумный.

— Да-да, я вижу, что ваш случай как минимум неординарен. Однако это не меняет сути дела — если только мы не найдём упомянутого в разговоре указа. Ваша светлость, вы не могли бы припомнить, о чём в общих чертах шла речь?

— Конечно, мог бы. — В общем-то, я же его и составлять помогал. — Документ не слишком маленький, но нас интересует та его часть, согласно которой разумный артефакт может выбирать между двух и более претендующих на него хозяев.

— Это в корне меняет дело.

— Именно.

— Прошу обождать несколько минут, я свяжусь с архивами.

Талаев извлёк из нагрудного кармана небольшой магофон, отошёл в сторону и принялся кому-то звонить. В процессе переговоров он сделался так взволнован, что начал стремительно выхаживать туда-сюда вдоль садовой дорожки. Промчится в одну сторону, постоит, чего-то спросит — назад бежит.

— Значит, не просто артефакт? — спросил я Кузьку, когда юрист отбежал достаточно далеко.

Кузя покраснел:

— А ты сам как думаешь, пап?

— Головой я думаю, Кузя, а не тем местом, на котором сидишь. В Рюриковом указе об аватарах и слова нет. Вякнешь где-нибудь про такое — признают тебя аватаром мага Пожарского — и пойдёшь к Салтыковым в вечное холопство. Или ты забыл, что на человека тоже можно собственность оформить?

Кузьма разинул рот.

— Вот так, сынок. Хочешь в человеческом мире жить — начинай вести себя как взрослый. Человек высокоразумный, тоже мне…

— Так людей в холопы лет триста уж не продают.

— А чего так? Мода прошла?

— Наверное, — Кузя пожал плечами.

— Будь уверен, Салтыковы первым делом бросятся доказывать, что аватар — не совсем человек. А, значит, холопом быть может. Вот получим бумагу, что никто на тебя претендовать не в праве, тогда и дальше думать будем.

Талаев шустро вбежал в беседку:

— Ваша светлость! И уважаемый э-э-э…

— Кузьма, — подсказал Кузя.

— Да, Кузьма! Нашли! Полный текст «Указа о разумных артефактах» есть в Большом юридическом архиве. Он не упоминался в юридической практике более трёхсот восьмидесяти лет, со времён Великой Магической Войны, не изучается в учебных заведениях — как я уже упоминал, в связи со спорностью существования разумных артефактов — но не отменён! Однако должен предупредить вас: экспертиза на разумность всё равно понадобится, я запрошу направление от имени суда заранее, чтобы избежать многократных заседаний.

— Теперь вот ещё что, — я слегка навалился на стол, — Салтыковский человечек от имени своих бояр прилюдно вором меня назвал…

Юрист подобрался:

— Ваша светлость. Спрошу вас как доверенное лицо — и обязуюсь держать в тайне ваш ответ, если вы не потребуете иного: вы каким-либо образом участвовали в выносе меча Кузьмы из схрона бояр Салтыковых?

— Нет. Он меня с улицы увидел, узнал и перескочил.

— То есть, согласно обнаруженному нами указу, совершил осознанное волеизъявление! Таким образом, утверждения бояр Салтыковых голословны, а потому оскорбительны. М-хм. Мы можем подать встречный иск за публичное оскорбление.

— Значит, подайте. Потому что если Салтыков не повинится и не поклонится, я вызову его на Арену. И убью. Затем его наследника, если он также пожелает упорствовать. И следующего наследника. И так далее, покуда род их мерзкий кровавыми слезами не умоется. Я хочу, чтобы вы эту мысль до Мишки Салтыкова донесли. И чем дальше дни идут, тем ниже придётся ему кланяться.

Талаев ушёл. Я так и сяк прикидывал, как это дело повернётся, а Кузя посмотрел юристу вслед и снова превратился в фибулу:

— Будешь Салтыковых вырезать — Настьку мне отдай.

— Для начала, при случае, ты этим заниматься и будешь. А Настьку бери, мне не жалко.

Вот я тоже молодец. Нет бы сначала подумать, что треплю-то. Но голова в тот момент была занята совсем другим.

По дорожке прошуршали лёгкие шаги, в беседку заглянула Стешка:

— Дмитрий Михалыч! Деда спрашивает: чаю перед сном попьём? Он самовар согрел. Там конфеты остались. Шоколадные!

— Можно и чай.

Всё равно про Салтыковых вспомнил, так снова разозлился, весь сон прошёл.

— Ага, — Стешка оглянулась, — а дяденьки оба ушли? Я видела, один пришёл, а потом ещё один появился, а в ворота только первый вышел.

Вот секретный соглядатель!

Кузьма тихонько захихикал во внутреннем плане. «Кончай ржать! — притормозил его я. — Чё уж. Знакомиться пойдём». А вслух сказал:

— Один, Стеша, остался. Скажи деде, пусть четыре прибора поставит, мы сейчас придём.

— А он что — невидимый? — с восторженным ужасом спросила Стешка.

— Почти.

— Ладно! Я мигом!

Она унеслась в домик, а я предупредил Кузьму:

— Давай, в солидном виде. И прилично чтоб себя вёл!

— Ради шоколадных конфет я готов, — засмеялся Кузя, проявляясь.

— Вот ты балабол. Пошли уж…

ДЕНЬ ВТОРОЙ. НАДЕЯТЬСЯ НА РУТИНУ БЫЛО НАИВНО…

Первая пара не принесла никаких новостей. Очень подробная лекция про основы стихийной магии — читала, для разнообразия, дамочка. Снова много картинок и-и-и… очень размытое обещание, что вот входящий теоретический блок закончится, и вот тогда-а-а группу поведут осваивать практику. А пока от самостоятельной проработки упражнений настоятельно просили воздержаться — тем более что журнал по технике безопасности ещё не подписывали (что???). В крайнем случае, только под присмотром репетиторов. Кстати, желающие получить индивидуальные дополнительные занятия могут посмотреть телефоны для связи со свободными наставниками на доске объявлений у главного входа. Недорого.

Ага. Подрабатывают преподаватели как могут. Ну-ну.

Жара сегодня навалилась похлеще летней, так что часть окон в аудитории стояла нараспашку. Кузьме — красота, через подоконник скакнул комариком — и вот он за деревьями уже музей. Так всю первую пару и челночил, как заведённый. А я снова заставил ручку записывать, а сам кораблики складывал. Сгибы получались куда как ровнее вчерашнего — вот, что значит: практика!

На второй паре вместо тётки явился надутый хлыщ. С точностью до единиц я потенциал, конечно, определить не могу, но очень было похоже, что этот преподаватель из «молодых и перспективных», и по уровню где-то почти подошёл к тому, чтобы получить степень магистра. Возможно, поэтому он смотрел на всех остальных со всей доступной ему силой презрительности.

— Да и стяг ему в руки, — пробормотал я и принялся за новую лодочку.

Читала эта звезда современной магии лекцию по древней истории. Выходило у него пафосно, но чрезвычайно нудно, и я очень быстро ушёл в собственные мысли про предстоящее судилище… пока Кузя очень ощутимо не толкнул меня под локоть пронзительно зазвенев в голове: «Бать! Ты чего творишь⁈»

Я и так был раздражён, а теперь и вовсе разозлился. К тому же лодочка смялась. Орать однако не стал — всё-таки обычно Кузьма себе такого не позволяет.

«Что такое?»

«Да ты не слышишь, что ли, что он про нас несёт⁈» — Кузя метнулся к тетрадке, по которой продолжала самописью гулять ручка.

'Традиционная историческая школа заявляет нам, что князь Пожарский закрыл собой разрыв реальности, пожертвовав собой, и что его действие было героическим актом. Однако никаких вещественных подтверждений этому факту мы не находим.

Прогрессивная же часть историков склоняется ко мнению, что князь Пожарский и был единственной первопричиной случившегося разрыва, и что его смерть была жертвой, но не личным самопожертвованием, а решением круга архимагов, которые принудили Пожарского шагнуть в небытие, свершив, таким образом, справедливый магический суд и приведя приговор в исполнение. В подтверждение этой версии свидетельствует то, что уникальный меч, с которым первый Пожарский нигде не расставался, перед казнью был у него отобран…'

Ноги сами понесли меня по проходу, спускающемуся между партами к кафедре.

Хлыщ прищурился:

— А-а, молодой Пожарский, я полагаю? Понимаю, что слышать горькую правду неприятно…

В такие моменты мне искренне жаль, что поражающая боевая магия под крышей Академии блокируется внутренними щитами. Я захлопнул тетрадку, которую так и продолжал держать в руках и хлестанул преподавателя по морде.

— Нормально! — прокомментировал Илюха Муромский.

Впрочем, на него мне глазеть было некогда, как и на всю оживившуюся аудиторию.

Историк прикоснулся к треснувщей губе, скривился, прогнал по телу исцеляющую волну. Ну — как я и предполагал, около трёхсот единиц. Почти магистр.

Я смотрел на него прямо:

— Полагаю, этого достаточно, чтобы счесть себя оскорблённым? Сам любишь говно жевать — другим-то не пихай! Псина смердящая…

Я прикидывал: долго ли придётся поливать этого урода помоями? Или, может, сразу почувствительней треснуть? И как бы всё поскорее провернуть, пока начальство Академии не чухнулось и не примчалось нас замирять — с нынешней любовью ко всяким техникам безопасности очень сие вероятно. Но тут раздался девчоночий смех, и кто-то захлопал в ладоши. «Хлопает Белова, — бодро подсказал Кузьма. — А смеётся Момоко». Историк перекосился и прошипел:

— Я вызываю вас, Дмитрий Пожарский. Арена позволит смыть кровью…

Дверь распахнулась, Болеслав окинул нас яростным взглядом.

— Я принимаю вызов, — быстро сказал я. Ну вот. Теперь не откажется.

АРЕНА

Сам дуэльный комплекс мало изменился со времени моего прошлого ученичества. Только красивых трибун вокруг Арены понастроили, да ещё с навесами над каждой, чтоб, значицца, дождь не мочил. Раньше-то со своими лавками, да стульями приходили — это кто побогаче. А кто и просто ножками стоял, смотрел. Сейчас у самого борта ожидало пятеро преподавателей — надзирающий кворум. Трибуны сиротливо пустели — с уроков не отпустили никого, вместо историка в аудиторию снова загнали первую дамочку, которая растерянно принялась лепетать про схемы нерегулярных воздушных потоков…

— От лица Академии в последний раз предлагаю сторонам примириться, — начал Болеслав.

— Отказываюсь, — кинул я, не глядя, и привычным движением перемахнул борт.

Арена была красной — с намёком на жизнь и кровь, в которой эта жизнь заключается, полагать надо. Красный гранит барьера, выставленного большим овалом, красный крупный песок. Сколько раз мы тут со Змеем, да Кошем мослались, уже и не счесть.

Я — опять же привычным движением — опустился на одно колено, положил ладонь на песок: «Привет!» Показалось мне или нет — в ответ словно пришло удивлённое узнавание? Песок всегда, перед каждым поединком, оказывался ровным, будто пригладили его. И всегда был чуть тёплым, от чего казался живым.

Кузьма был предельно торжественен. Как же — не абы что, поединок чести!

А ещё он начал петь. Внутри меня, да. Что-то очень героическое, древнее, помнится, на драккарах деда Рюрика такое заводили перед битвами. Вот его припёрло! А с другой стороны, чего я хотел? Он же меч, оружие. Сколько десятков лет в арсеналах провалялся. Пылью покрывался, ржавел. А должен был биться, повергать противников, лить кровь, и всё такое.

Я слушал слова отстранённо — эта битва будет совсем не моя, я сейчас Кузьме только советом смогу помочь. Да и то — стоит ли? Только под локоть толкать. Он у меня и сам молодец.

С противоположной стороны через гранитный барьер перелез историк. Ого, щитов сколько! Похоже, навинтил всё, что мог. Молодец, подготовился. Давай-давай, настраивайся, уродец. Я тебя до смерти убивать не буду. Наверное. Не решил ещё.

— Вы всё ещё можете примириться, — начал наш декан.

— Болеслав Константинович, по-моему, это против правил.

— Позвольте, — с беспокойством заговорила пожилая дама, в которой я предположил алхимичку, — но у молодого человека же нет ни соответствующей квалификации, ни оружия…

— Оружие есть, — возразил я и отстегнул фибулу от пиджака. Кузьма воодушевился сильнее, преображаясь в суровый боевой каролинг — в духе песни, наверное.

И тут историк ударил.

Мне оставалось только стоять. Кузьма мелькал вокруг, отражая заклинание за заклинанием. Похоже, ушлый препод вытряхнул кубышку с артефактами (может, свою, а может — факультетскую). Когда в нас начали шарашить молнии, Кузька захохотал совершенным берсерком и запел уже в голос. Вокруг трещит! Воздух искрит от энергий. Кузьма поёт. А я чего? Я тоже начал ему подпевать. Как говорится, Рюрикова дружина дурного не посоветует.

А вот когда резко пахнущий озоном воздух успокоился, и стало понятно, что историк исчерпал все запасы, и теперь кастует заклинания на ходу, как умеет, мы пошли вперёд.