08. ПОД ГОРОЙ — ПОЧТИ КОРОЛЬ!
СНОВА В СХРОН
Горуш обрадовался страшно — и мне, и Кузьме. Мне кажется, элементаль считает меча в какой-то степени родственником, вроде двоюродного брата или племянника. Мы сидели в малой копилке: Кузьма (принявший человеческий вид), Горуш и я. Я уже успел разок магически опустошиться и теперь потягивал лечилку, положив свободную ладонь на пёстрый песок чаши. Горушу тоже выдал — сработало не хуже «силы».
— Дайте и мне уж, что ли, — попросил Кузьма. — А то сижу рядом с вами с пустыми руками, как олень…
— Почему «как олень»? — удивился я, протягивая ему пузырёк. Буду я ещё лечилок для родного меча жалеть!
— Не знаю. Выражение такое. С этой молодёжью поведёшься — не того ещё нахватаешься.
Чокнулись бутыльками.
— Ну, Кузя, рассказывай, как к Салтыковым угодил?
— Так, милостью пред-предпоследнего Пожарского. Зажали его так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Семью, понимаешь ли «в гостях» заперли. А он сам и так не самым сильным магом был, так его ещё и магостатической бомбой шарахнули.
— Не тогда ли невестка моя беспутная, Дмитрием беременная, под удар попала?
— Тогда. Если бы сразу в государев госпиталь, да полную терапию обеспечить — глядишь, остался бы Димка-младший магом. Хлипеньким, но всё-таки. Так специально же её в заложниках передержали. Я разговоры слышал. Хотели Пожарских окончательно ослабить. А деда на переговорах… да сломали просто. Все Суздальские земли лиходеям отписал, со всем движимым и недвижимым имуществом. А я в тот момент аккурат в главном доме Суздальского владения и был — со всем имуществом по общей описи пошёл. Как прямой воле Пожарского не подчиниться?
— Я что-то не понял, а почему ты там был, когда меж родами заваруха шла?
Кузя грустно усмехнулся:
— Неудобный я. Со своим мнением вдруг вылезти могу. Да и немодный. Люблю мечом быть. А тут — гранаты, ружья всякие. Да ещё вон магические. Так что мне уж лет семьдесят велено было молчать и не вякать, лежать красиво, приняв внушительный вид…
Я скрипнул зубами, заставив Горуша удивлённо поднять брови.
— Интересно, сами они догадались, или в уши напел кто?
— Того не знаю. — Кузьма смурно посмотрел в горлышко лечилки и замахнул содержимое единым духом. Я молча протянул ему второй бутылёк. Он свинтил крышечку, покачал стекляшку в руке. — Ладно, слушайте, как я опозорился…
ПУТЬ МЕЧА
О мече Анастасия Салтыкова узнала, разбираясь в старых хрониках — задание такое было, внутреннее, домашнее: составить карту рода. И вот между листами пожелтевшей книги обнаружилась сложенная и довольно затёртая аналитическая записка, написанная от руки одним из её пра-пра-прадедов. Прочитала — и удивилась. Артефакт, способный менять свой вид? Реально? Это было так сильно похоже на модные в их кружке комиксы, что Настя поначалу решила, будто найденная история — какая-то подстава. Может, вредные братцы разыграть её хотят, подсунули в книжку новодел? Она даже носила листок проверять на подлинность (не в свою родовую лабораторию, чтоб не узнали да не засмеяли, а в академическую, по знакомству).
Но записка оказалась настоящей — и бумага, и чернила, никаких позднейших изменений аппаратура не зафиксировала.
Следующий вопрос был в другом — почему информация об этом чудесном мече хранится именно в архиве Салтыковых? Настенька начала искать, делать запросы, анализировать — несмотря на любовь к кошачьим ушкам и няшным комиксам, единственная дочь Салтыковых была девочкой неглупой и факты сопоставлять умела.
Упоминания о мече встречались ещё несколько раз, всё более скудные и обобщённые. В последней записке, восемнадцатилетней давности, значилось, что артефакт получен, но никаких возлагаемых на него надежд не оправдал. Меч не трансформируется в иные предметы и даже в иные виды клинков, продолжая оставаться неизменным, в том виде, как был изъят из Суздальского схрона Пожарских: массивным двуручником с простой гардой, обмотанной кожаным ремешком. Никаких признаков сохранности частичного вложения души легендарного Дмитрия Пожарского. Никакой магической активности вообще. Просто тяжёлая железяка. Тем не менее, меч (как минимум в силу своей легендарности) был признан имеющим историческую ценность и помещён в фамильный схрон Салтыковых.
Когда до Насти дошло, что это легендарное оружие хранится прямо здесь, в паре этажей от неё, она немедленно отправилась в схрон — хотя бы посмотреть! И нашла меч Пожарских в одном из запасников. Не сразу, где-то на третий день.
Меч в точности соответствовал последнему пессимистичному описанию.
— Не может быть, — бормотала Настя, — не может быть, чтобы ты был просто железкой! Ты должен откликаться на призывы, я чувствую!
МАНИПУЛЯЦИИ КУЗЬМЫ
— Она так активно меня тискала, что мне стало даже интересно. — Кузьма вскрыл третью лечилку, глаза его блестели не менее ярко, чем у Горуша. — Прости папаня, я решил поиграть. Ну правда, лежать столько лет, пылью покрываться, а тут такая девочка…
Я подозрительно посмотрел на него. Хотел сказать, мол: кажется, тебе хватило — но тут он продолжил:
— Они же сейчас вообще не стесняются. Прикинь, пап, в наше-то время: и платья в пол, и коса до пола же, и взгляд туда же…
— В пол, а как же! — нетрезво согласился Горуш, и я внезапно почувствовал себя старым дедом на этом празднике жизни.
— Ну вот, а я что говорю! А ту-у-ут… Приходит чика!
Я решил не обращать внимания на непонятный лексикон, позже разберёмся…
— Вырез на платье — во! — махнул рукой Кузьма.
— Да чё ты городишь! — засмеялся Горуш. — Ты б ещё до пупа показал!
— Говорю тебе! — слегка обиделся Кузьма. — Сиськи почти до сосков наружу! Беленькие, нежные… — голос у Кузи сделался мечтательным. — А ножки — почти до… как это у людей называется?.. до развилки, о! А какие ножки, я вам скажу!
Я понял, что слушаю, раззявив рот самым дурацким образом. Что⁈ Ядрёна-Матрёна, чего он несёт? Он же МЕЧ!!!
— И вот она пришла меня уговаривать. — Кузьма пьяненько захихикал. — Она-то думает, что железку! Волшебную просто. Что только она не перепробовала: всякие заклинания, призывы, стишки дурацкие бессмысленные на каком-то нерусском языке. Потом давай на гарду нажимать, выпуклости искать, вмятины. Я так подумал, — Кузя выразительно пошевелил бровями, — приятно, вообще-то. Дай-ка, пару ямочек в металлическое яблоко добавлю. Для пущего интереса.
Горуш засмеялся, прикрывая рот ладонью.
— Приволокла ведь камни драгоценные, — ухмыльнулся Кузьма, — пыталась воткнуть… гладила… О-о! Как она гладила…
Горуш покрутил головой, усмехаясь:
— Ты нам тут порно-то не рассказывай!
Чего?.. Порно? Что это? Оставь волшебных созданий на несколько сот лет — и всё, я их уже не понимаю! К Кузьме сейчас взывать явно было бессмысленно, а к элементалю…
— Горуш, ну ты-то чего?
— Хозяин, а чем мне тут заниматься? Тыща лет скоро, думаю, как один сижу. Камушки колупаю, повреждения, какие мог, починил. Скушно ить мне! Подсмотрел у Строгановских ковырятелей этакую забавную штуку, вроде как щуп в небо — да и себе вырастил. Слушаю всякое. Когда новости, когда песни, а когда и вот такое.
— Чего ты вырастил? — ошалело переспросил я.
— Антенну он вырастил, — пробормотал Кузя, умащивая голову на сложенные на столе руки, и совсем уж пьяненько, но снисходительно-поучительно повторил по слогам: — Ан-тен-ну.
— Это шт… Да вы тут совсем страх потеряли без меня! А ну не спать! Кузька, засранец, рассказывай: как в таком убогом виде посреди бульвара оказался⁈
Меч встрепенулся и сел почти прямо, вытаращив на меня глаза:
— Ну чё ты, пап, правда… Щас… — Он с силой потёр лоб. — М-ф-ф-ф… Чё там?
— Девка Салтыковская! — сердито напомнил я.
— А! Наська-то — огонь! — Кузьма снова расплылся, как кот на миску со сметаной. — Бегала ко мне неделю. Так, и эдак. И разговаривать пыталась, и стращать. Совсем девка обалдела! Пищит сама, ножками топает: «Так и сгниёшь тут! Заржавеешь, и всё!!!» Ты, говорит, раз разумный — должен соображать, что всё равно тебя никто из схрона не вытащит. Я молчу. Думаю: ну и заржавею, тебе ли не всё равно? Пока я заржавею, тыща лет пройдёт — и то не факт. Лучше бы, думаю, ещё раз ногой топнула, вон как мячики в вырезе прыгают…
— Не отвлекайся! — потребовал я.
— Да как не отвлекаться, пап!
— Молча! Волю в кулак! И ближе к делу!
— Мх-х… — Кузя пятернёй взъерошил волосы. — К делу, к телу… Ну вот, пришла она в очередной раз — книжку приволокла! Давай мне её листать, картинки показывать — умора! Я едва сдержался, чтоб на весь схрон не заржать. А она: «Был бы ты мечом, как из комиксов…»
— Это чего такое?
— Да книжка эта. Букв нет почти, сплошь картинки, как для малышни. Но всё для взрослых, и дамочки там такие…
— Кузьма!
— Да я ж про дело! Так вот: «Был бы ты мечом, как из комиксов, я б тебя на улицу брала гулять…» Я молчу. Она психанула, книжку швырнула да пошла.
— Как — ушла?
— Молча. Ой, нет, не молча, ругалась всякими словечками непонятными. Я лежу себе, думаю: всё одно ведь придёшь за книженцией своей! И тут… почувствовал я… Как будто завибрировало магическое поле, понимаете? Я прям осознал, что мой Пожарский где-то здесь, неподалёку. А х ты ж мать-перемать, думаю — наружу надо, срочно! А как⁈
— Дай-ка я угадаю, — прищурился Горуш. — Она за книжкой пришла — а ты нужным ей мечом оборотился?
— Н-н-не сразу… — Кузя, к моему удивлению (хотя куда уж больше-то удивляться, скоро глаза выпадут) слегка смущённо повозился.
— Н-ну? — строго спросил я.
— Н-н-у-у-у… как моментом-то не воспользоваться?
— Так-так, — Горуш снова засмеялся в кулак.
Кузьма помялся.
— Да там просто всё было. Часа не прошло, слышу — бежит назад. За книжкой, значицца. Ну думаю — всё, Кузя, последний шанс. Забегает она в зал — и видит: стоит пацан и меч — точь-в-точь как в книжечке — в руках крутит.
Горуш хмыкнул:
— Я так понял, ты сам себя крутил?
— Не то что бы сам себя… Это как если бы папаня рукой крутил или чем ещё…
Я с клацаньем захлопнул челюсть. Второй раз за сегодня!
— Чем-чем? Кузенька, а ты не охренел ли часом?
— Каюсь безмерно, что есть — то есть. Охренел. — Кузя слегка вытянул шею и посмотрел на меня жалостно честными-пречестными серо-стальными глазами.
— Тьфу ты, артист с погорелого театра! Дальше что?
— Ну дальше. Стою, кручу… А сам смотрю в вытаращенные Настенькины глазки, такие синенькие, м-м-м, как самые чистые сапфиры… А она мне: «Ты кто такой⁈» — Кузьма помялся. — Соврал я ей. Говорю: «Слуга ваш ближний, вот, за арсеналом ухаживаю». А она мне ещё: «Плохо, ухаживаешь, пыли вон сколько!» А я ей: «Так арсенал огромный, а я один!»
— Вот ты брехун! — не выдержал Горуш.
— Да ладно тебе. Слушай, что дальше было… Стою, кручу, значит… А потом говорю: «А хочешь, расскажу как артефакт изменить, себе подчинить?»
— Ещё бы она не хотела! — с видом следственного эксперта ухмыльнулся Горуш. — И ты?
— Ну-у-у… Расстегни, говорю, пуговки, да покажи мне сисечки… — Кузьма помолчал. — Как она орала! Это надо было слышать. И что меня, меня прикиньте, запорют. И вообще распнут! А я ей: «Ну распнут, так ты всё равно тайну не узнаешь. Вот прямо сейчас язык откушу, хрена тем дознавателям. А тебе вот за сисечки сладкие…»
— Ну не томи! — не выдержал Горуш. — Показала?
Что с моими вещами происходит? А?
— Не-а! — Кузьма засмеялся. — В этот раз — нет. Представляете, неделю ко мне ходила, торговалась. «А если не грудь, а попу? А если не всю, а одну? А если только до сосков?..»
— Мельчает боярская кровь… — неодобрительно проворчал Горуш.
— Конечно, мельчает! Я говорю: «До сосков я и так прекрасно вижу! Ты мне целиком показывай. Вот сюда выкладывай, я уж руки подставил…»
— А она?
— «А если я тебе другую приведу?» Ну я ей и говорю: «Приводи! Вот ей-то все секреты и открою!»
— Да не может быть, а? Неужто сдалась? — Горуш прям расстроился.
Кузьма хитро прищурился:
— И показала, и потрогать дала… Если б я ещё понаглее был, может и ещё что дала… Ну я и говорю: слушай, мол, слово заветное… Чего там наплёл, не помню. Там такие мяконькие и упругие, не до того было…
— Охальник! Ну и как?
— Что как? Мяконькие, говорю…
— Сам ты мяконький! Применила она слово заветное? — Горуш уже откровенно ржал.
— А-а-а! Ага. А я такой: бздынь-нь! Изменился, она как схватит за рукоять, как давай мной махать — я ж догадался, что настоящий вес она даже не сдвинет. Потащила меня через заслоны… еле как. Самое смешное, она про парнишку, что как будто бы за арсеналом ухаживал, даже не вспомнила…
Я прикинул по времени:
— Когда это было-то, говоришь?
— Да дней десять уж.
— М-гм. А дальше?
— Дальше мы каждый день таскались гулять. — Кузьма потёр лицо. — Вы-ы-ы не представляете, какие у нынешних девочек разговоры, аж зубы сводит… И всякие словечки дурацкие в моде, понахватался я… Все эти дни тебя, папаня, высматривал, ауру-то другую искал.
— Да уж, с аурой у меня такая ерундовина вышла…
— Ну это ничего, дело поправимое, проходили. А пойдём в мячики поиграем?
Я усмехнулся:
— Детство вспомнил?
— А что? И тебе польза.
ПОДГОРНЫЕ ТРЕНИРОВКИ
«Мячики» — это была игра в файерболы. Или в снежки. Да в любые энергетические сгустки, которыми я пытался достать назначенную цель. И не просто бомбардируя — и в первый раз, и сейчас после падения в значениях у меня на это сил бы не хватило. А вот создать маленький, со сливу, «мячик» который нареза́л бы вокруг кренделя и петли, подныривая, обманывая, ускоряясь и замедляясь — это требует не так много энергоёмкости, но выносливость и быстроту реакции тренирует отлично.
— Ну пошли.
Мы направились в большой тренировочный зал.
— Там ещё камешки остались, — предупредил Горуш. — И темно. Я ещё две лампы принёс*, но маловато вам света будет.
*Читай: у горняков спёр.
Подозреваю, что скоро
про горного духа, ворующего лампы,
будут ходить горняцкие сказки.
— Мне — нормально! — Кузьма довольно потёр руки и поплыл вперёд, превратившись в сложной формы секиру с двумя полукруглыми лезвиями. Не иначе, чтоб отбивать удобнее было.
А я замыслил усложнить себе задачу:
— Горуш, пошли с нами! Ассистентом будешь.
— С собой что брать?
— Только фонари, двух нам будет довольно.
На месте я объяснил им свою затею:
— Одну лампу настраиваем на рассеянный свет, помещаем в центр, и ты, Кузьма, не отдаляешься от неё более чем на два метра, чтоб в световом пятне был. А другую подкручиваем, чтоб била узким лучом. — Регулировка у ламп была простая, поворачивающимся колёсиком, я это в прошлый раз ещё рассмотрел. — Ты, Горуш, становишься вот здесь и должен меня в свет луча поймать. А я буду от света уклоняться.
— Так я ж тебя всё равно вижу, — удивился Кузьма.
— А это не для тебя тренировка, а для меня. Больно долго тело в коме лежало, одними лечилками выносливость да ловкость не восстановишь. Движение нужно! Много движения, и не просто, а с переподвывертами. Ну — помчали, залётные!
Через пять минут я был уже мокрый, как мышь. Через десять — ноги начали подкашиваться:
— Перерыв!
Я отвинтил крышечку лечилки и сделал небольшой глоток. Лишь бы сердце долбить перестало и руки трястись. И ноги, чего уж там. Целый бутылёк выдуть — сильно жирно, этак мне даже на три дня запаса не хватит.
— А я-то ещё ничего! — сам себя похвалил Кузя.
— А чё тебе сдеется, двести лет в потолок плевал, — поддел его Горуш.
— Так от безделья самая потеря качеств и происходит! — Кузя так разволновался, что формы его поплыли.
— Э, э! Кузьма! Не шали. Этак вовсе непонятно: то ли ты алебарда, то ли катана заморская.
— Извини, батя, это я от избытка чувств.
Я усмехнулся:
— Опять у барышень нахватался? Давай, поехали!
И скакали мы несколько часов, со всем усердием, покуда не ошалели. Спал я после этаких упражнений совершенно мертвецким сном, даже обнажённые прелестницы не снились. Ну разве что чуть-чуть.