1. Падение

Мой муж Каэль тащит меня по коридорам Цитадели, сжимая запястье так крепко, что кости едва не трещат.

Перед самой бальной залой он резко останавливается и прижимает к стене. Холодный камень обжигает спину. Воздух вырывается из моей груди: рвано, слабо, как последний вздох перед бурей.

Его пальцы впиваются в кожу, оставляя, наверное, синяки.

Сапог придавливает подол платья. Я не могу сделать ни шага.

Его торс наваливается, отрезая и воздух, и право на выбор.

Я чувствую, как в нём бурлит ярость. Желание. Ненависть. Всё сразу.

— Жаль, что ты бесплодна, Аэлина, — шепчет он. — Пришло время прощаться. Но...

Он хватает меня за подбородок, тянет вверх и целует — порывисто, с жадным нетерпением. Будто хочет забрать всё, что ещё осталось.

Я отвечаю, потому что в эту секунду ненавижу его не меньше, чем люблю.

На миг память шепчет чужим голосом. Как он однажды укрыл меня своим плащом: в Тринадцатом, где я появилась без предупреждения, с сюрпризом, а Каэль оказался на дежурстве. Как целовал в висок, осторожно, будто боялся причинить боль.

Сейчас — совсем другое. Его губы жгут. Зубы царапают кожу. Дыхание сбивается, рвётся между короткими рывками.

Мы тонем в этом поцелуе — в ярости, в боли, в той иссушающей страсти, которая всегда была между нами.

Я хочу отвернуться.

Хочу ударить его.

Хочу умереть в этом поцелуе.

Каэль отрывается медленно, тяжело дыша, с ледяной жестокостью в глазах.

— Я верил, что ты родишь мне сыновей-драконов. Настолько могущественных, что они поставят Совет на колени. — Он усмехается. — А теперь что? Ты не дала мне ни сына, ни выгоды. Лишь годы ожидания и позора.

— Каэль... не делай этого, пожалуйста, — тихо говорю. — Ты разрушишь репутацию рода Фавьен.

— Но ты же уничтожила мою! — бросает он. — Лиорд Вальдьен ни за что не отдаст мне свою дочь. А она уже беременна. От меня. Но теперь всё по-другому. Им просто нужно было... чтобы ты исчезла. Чтобы род Фавьен стал посмешищем. Тогда, вдруг, многое бы стало возможным. — Он чуть склоняет голову. — Я просто воспользовался моментом.

Смотрю ему прямо в глаза.

Я не знала о его любовнице. Слышала сплетни, но не верила им.

— Какой же ты подлец, Каэль Тарис Ретьен, — произношу ровно. — Береги свою новую игрушку.

Я делаю паузу — короткую, обжигающую.

— Драконицы не умирают в позоре, — продолжаю ледяным голосом. — Они ждут. Зреют. До той самой ночи, когда в венах вспыхнет пламя, и кровь поднимет крылья. Тебе стоит помнить об этом.

Он фыркает, хватается за моё запястье сильнее, чем нужно, и резко тащит дальше.

— Ты сломанная, Аэлина. И угрозы твои ничего не стоят, — говорит на ходу. — У тебя нет крыльев. Какая инициация? Смех да и только. Вспомни свой возраст. Все драконицы уже давно прошли свой ритуал. Только ты осталась. Единственная.

В этом Каэль был прав. Инициацию проходят до двадцати пяти. После — почти никто. Мне тридцать пять. Но я всё ещё верю: моя сила не угасла. Её просто нужно разбудить.

Я пытаюсь дышать ровно. Поднять подбородок.

Не ради него. Ради себя. Ради рода Фавьен. И если мне суждено упасть, я упаду с прямой спиной.

Музыка замирает, когда мы входим в зал. Последние ноты обрываются — тонко, резко, как будто ломаются крылья.

Пол из мрамора сияет, будто гладь замёрзшего озера. По стенам водные фрески и серебряные ткани, струящиеся, как ручьи.

Десятки глаз поворачиваются в нашу сторону. Любопытство. Осуждение. Предвкушение скандала.

Никто не ожидает, что бал в честь императора Сильрика Пламенорождённого закончится таким позором. Хотя, быть может, ещё большим скандалом стало то, что сам император так и не появился.

— Лиора Фавьен, ваша дочь бесплодна, — громко объявляет Каэль. Высокий, безупречно одетый, с чертами, выточенными словно из мрамора. В его холодных глазах — сталь, в улыбке — угроза. Красивый, как грех, и такой же опасный.

Шёлк платья прилипает к спине. Где-то шуршат юбки. Кто-то неловко отодвигает стул. Голоса вокруг гаснут, чтобы лучше слышать, как падает моя репутация.

Каэль

***

— Ни одного наследника, — шепчет кто-то из семьи Ретьен. Из моей бывшей семьи. Я даже не поднимаю глаз — не хочу знать, чьи губы выносят приговор.

— В её-то возрасте это не удивительно, — тянет кто-то другой, с холодной насмешкой.

— Какое… неудобство, — шепчет третий.

Я стою в центре бальной комнаты. Воздух пахнет сожжённой миррой, вином и горечью.

Чистокровные лиорды-драконы медленно сдвигаются ближе, смыкая кольцо.

Мы оказываемся внутри: я, матушка, Каэль.

Все смотрят так, будто я пятно на фамильном ковре.

На мне пурпурный шёлк — подарок мужа. Когда-то он выбрал его сам. Теперь ткань жжёт кожу, словно клеймо. Каэль не смотрит на меня. Не держит за руку. Он просто возвращает свою жену семье Фавьен — спокойно, без истерик, как возвращают сломанную вещь.

Меня. Драконицу. С шестью прозрачными чешуйками на висках и древней кровью, что когда-то считалась святой. Но в этом мире больше никто не верит в святость. Здесь ценят только силу. Только тех, кто может дать наследника. А я не смогла.

Вижу, как матушка сжимает веер, быстро, почти незаметно. Её лицо безупречно. Только глаза выдают, сколько сил она прилагает, чтобы сдерживаться.

Сёстры в первых рядах кольца: три драконьих цветка, выстроенных для парадного показа.

Севелия с золотыми кольцами в волосах и жемчужной чешуёй на висках.

Лавана — слишком красивая, чтобы быть умной, и слишком гордая, чтобы это признать.

И младшая, Тэя, смотрит на меня с жалостью, которую не успела спрятать.

Матушка наклоняется ко мне и шепчет:

— Поблагодари лиорда Ретьена за проявленную честь быть его женой. И не забывай, кто здесь виноват. — Она кидает быстрый, точный взгляд на сестёр — как на товар, выставленный на аукцион. — Если хоть один союз сорвётся из-за тебя...

Она не договаривает. И не нужно. Я уже вижу, как дрожит край её веера.

— Ты вернулась не как дочь, — добавляет матушка тихо, — как угроза.

Каэль кланяется коротко, почти лениво, словно завершил неприятную, но важную обязанность.

— Род Фавьен всегда отличался пониманием, — говорит он. — Я уверен, вы найдёте для неё... подходящую роль.

Смех. Глухой, короткий.

Кто-то поднимает бокал.

Кто-то уже ищет глазами мою младшую сестру, ещё не тронутую позором.

— Ты слушаешь, Аэлина? — снова шипит матушка. — Слышишь, что я сказала?

Я слышу.

Каждое слово.

Каждую улыбку, которой меня вышибли из мира чистокровных драконов.

Каждую искру презрения в глазах знати.

Чувствую, как внутри что-то лопается. Не сердце — гордость.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Да, матушка. Слышала. И слова Каэля. И твои. И их.

Мой голос звучит ровно. Даже странно: внутри всё горит, а снаружи я словно покрыта льдом.

— Тогда поблагодари лиорда Ретьена, — повторяет матушка, её губы почти не двигаются, — ты вернулась не женой. Позором. Ты обесчестила род Фавьен.

Моя голова вскидывается сама. Во мне высокомерия не меньше, пусть я и попаданка.

— Благодарю вас, лиорд Ретьен, за честь быть вашей женой. Пусть и недолгую. Но честь остаётся со мной. Не с вами.

В зале снова раздаются смешки.

Каэль медленно поднимает руку, и воздух будто замирает. Смех обрывается.

— Прошу прощения, — раздаётся холодный голос.

Вперёд выходит лиорд Эмбрьен, золотоволосый, высокий, с военной выправкой. Плечи широки, движения точны, походка сдержанная, как у хищника.

— Но как будущий муж лиоры Севелии, я не могу позволить, чтобы в семье оставалась… она. Лиора Аэлина бросает тень на древнюю кровь Фавьен — на мою будущую жену, на будущих наследников. Я требую немедленного отлучения от рода. Здесь. Сейчас. По закону и традиции.

Я поднимаю взгляд. Вы уже растоптали меня. Неужели хотите добить?

***

Если бы отец был жив, они не позволили бы себе этого фарса. Но после его смерти мы остались без защиты, и теперь другие чистокровные драконьи семьи стремятся добить нас. Если не избавиться от меня и выдать трёх моих сестёр за наследников достойных родов, у Фавьен снова окажется слишком много власти.

Матушка перебирает веер. Бросает взгляд на меня, на Севелию, на лиорда Эмбрьена. Лицо матушки безупречно спокойное, лишь пальцы сжимаются на перламутровой оправе. Что ни говори, лиоры Фавьен всегда умели держать удар.

— Тэя, — она обращается к младшей, — принеси артефакт рода из моей спальни.

— Но, матушка… — пытается возразить сестра. Она хочет сделать шаг ко мне, но замирает.

— Ты слышала, что я сказала? Артефакт!

Щёки Тэи заливаются краской. Она медленно кивает и уходит.

В зале снова вспыхивает шёпот. Кто-то едва сдерживает улыбку. Кто-то отворачивается, будто стыд — это заразно.

Я стою, как статуя, и жду. Нет — не жду. Просто больше некуда деться.

Матушка не смотрит на меня. Она говорит что-то Севелии, та кивает, деловито, как хозяйка, разбирающаяся с нерадивой служанкой.

Лавана закатывает глаза и делает вид, что зевает.

Каэль просто наблюдает.

Один из лиордов-драконов в первом ряду шепчет соседу:

— Император так и не появился?

Сосед отзывается с усмешкой:

— Конечно нет. Думаешь, он хотел видеть, как Ретьен избавляется от жены? Сильрик Пламенорождённый терпеть не может слабых.

К ним наклоняется третий, понижая голос:

— Думаю, он что-то ищет.

— Что? — одновременно переспрашивают двое.

— Артефакт, — почти не шевеля губами, произносит третий.

— Тот самый?

— Говорят, зреет заговор, — продолжает он. — Всё чаще ходят слухи, что кровь у Вейлов — не такая уж и чистая. У власти не драконы, а их жалкая подделка.

Первый фыркает:

— Думаешь, Сиятельный Защитник Истока позволит свергнуть брата? Вот ещё!

Голос второго звучит резко:

— А что он сделает, если артефакт окажется у Совета?..

Я вслушиваюсь и не понимаю, о чём они шепчутся. Какой артефакт? Но дальше слов не следует, потому что в этот момент возвращается Тэя с крошечным серебряным сундучком в руках. Она открывает его, и в зале слышится приглушённый вздох. Родовой артефакт ещё никогда не показывали столь открыто.

Закрываю глаза.

Я видела семейную реликвию сотни раз. Внутри сундучка кольцо из эльоринского серебра, сплетённое с нитями пурпурной магии. Это не просто металл. Это память рода. Его воля и суд.

Тишина натягивается, как струна. Ни шороха, ни дыхания. Только ожидание.

— На колени, — произносит матушка.

Я не двигаюсь. Пальцы сжимаются в кулаки. Слышу, как бьётся кровь. Бьётся, но не зовёт.

— На колени, — повторяет она уже громче. — Или тебе помочь, Аэлина?

Я опускаюсь. Медленно, без слов. Не потому что сдалась. Потому что это последняя ступень. Потому что я хочу помнить этот холод.

Мрамор подо мной ледяной. Платье не смягчает позора.

Мать подносит артефакт к моему виску.

Он поёт. Узнаёт меня. Драконьи чешуйки на висках нагреваются, будто кто-то изнутри коснулся огнём. Магия струится по венам. Я не вижу её, но чувствую: она рвётся наружу — в кости, в родовую нить.

И тут же исчезает. Связь обрывается. Те крохи магии, что были во мне, больше не отвечают.

Вдруг становится холодно. Не телу. Моей крови. Моей сути. Как будто всё, что делало меня частью рода, выжжено, и осталась только оболочка.

Матушка отходит на шаг, возвращает артефакт в сундучок, и даже не смотрит.

— Аэлина Р’алтея, род Фавьен отрёкся от тебя, — произносит мать. — Магия рода больше не твоя. Отныне ты не имеешь права носить имя рода, не имеешь права войти в родовой замок, пользоваться родовой магией, говорить от имени рода.

Я больше не Фавьен.

Поднимаюсь. Руки машинально касаются висков. Одна сторона лица по-прежнему украшена прозрачными чешуйками. Другая — гладкая. Неукрашенная. Оголённая.

— Моё уважение роду, — произносит лиорд Эмбрьен, склоняя голову. — Вы истинная глава дома, лиора Валерисса. Вы поступили согласно традиции.

Лиорды-драконы больше не смотрят на меня, как будто я уже не существую.

В зале кто-то негромко аплодирует. Осторожно, чтобы показать поддержку не мне, а Фавьенам. Матушке. Севелии. Новому союзу. Остальные подхватывают, словно по команде, и вот уже кажется, что отречение было не позором, а триумфом. Правильным выбором. Чисткой.

Я стою посреди мраморного льда. Без рода. Без имени. Без огня. Но стою.

Матушка поворачивается к Тэе:

— Уведи её. Пусть ждет в моих покоях.

Но сестра не двигается. Глаза у неё краснеют, пальцы судорожно сжимаются на складках лавандового платья.

— Уведи, — повторяет матушка, уже холоднее. — Сейчас. Или хочешь, чтобы и тебя вычеркнули вместе с ней?

Тэя делает шаг ко мне. Один. Потом второй.

Я чувствую, как дрожит её дыхание. Мы смотрим друг на друга — две дочери одного рода, но по разные стороны черты.

— Пожалуйста, — шепчет Тэя. — Просто пойдём.

Я киваю.

Потому что иначе рухну.

Потому что если заговорю — закричу.

Тэя берёт меня за руку, неловко, не по этикету. Но крепко.

Мы выходим под взгляды, как похоронная процессия, в которой мёртвой оказалась я.

Империя драконов - Ильорин

Ильорин, некогда цветущая человеческая империя, теперь принадлежит драконам.

Сердце Ильорина – величественная Цитадель, оазис роскоши и изобилия, ревностно охраняемый новыми хозяевами.

Ее фонтаны все еще бьют живительной влагой, и она стала самым ценным сокровищем в этой изнывающей от жажды империи.

Тринадцать регионов, некогда процветавших, влачат жалкое существование, отправляя в Цитадель зерно, ткани, металлы, другие ресурсы – все это в обмен на воду.

***

Только сейчас я понимаю, что вовсе не видела Каэля. Я была настолько поглощена этим фарсом, что даже не заметила, куда он делся.

Наверное, Каэль остался в зале — среди гостей и музыки. Хотя какая теперь разница? Если мой выстроенный, привычный мирок рассыпался.

Я попала в тело Аэлины десять лет назад. Тогда мне было тридцать один, ей — двадцать пять. И со временем привыкла быть ею.

Отец быстро выдал меня замуж за Каэля, и... я полюбила его. Научилась угадывать его настроение по шагам, по тому, как он снимал перчатки. Научилась быть удобной. Полезной. Любящей.

Иногда я вспоминаю утро в спальне. Окно выходило на водный резервуар, спрятанный во внутреннем дворике. Вода стекала по мраморным стенам, словно Цитадель забыла: в этом мире реки давно высохли. Поверхность была гладкой, как зеркало. Шторы ловили влажный ветер, будто хотели улететь.

Я сидела за низким столиком, передо мной — фарфор, блюдце с гранатом и мёд на лепестках роз. Горничная переливала чай из серебряного чайника в чашку. Всё было идеально — как положено лиоре.

Каэль входил редко. Но если входил — я замечала это по тени на полу. Он никогда не здоровался первым. Только смотрел — оценивающе, как на витрину.

Если я не ошибусь — в цвете платья, в выборе заколки, в формулировке ответа — он будет доволен. А его одобрение означало одно: всё правильно.

Смешно, правда?

Я выучила его вкусы, его молчания, его едва заметные кивки. Знала, когда можно заговорить. А когда — лучше молчать, пригубив чай, и уставиться вдаль, делая вид, что меня тоже волнует политика империи.

У нас был распорядок. Не жизнь — распорядок. Три слова за завтраком. Пять — за ужином.

Иногда он прикасался к моей щеке — почти ласково, как дракон, который гладит собственную тень.

Я называла это заботой.

Каэль дарил мне драгоценности. Не потому что любил. Потому что это было уместно. Я носила их, как броню. Чтобы не думать, что он ни разу не спросил, отчего я не сплю по ночам. Ни разу не спросил, кто я такая на самом деле.

А я и сама почти забыла. И всё же…

Иногда ветер ловил уголок шторы, и комната становилась похожа на лодку. Легкую. Скользящую по озеру. Настоящему озеру из моего мира. Тогда я закрывала глаза — и представляла, что могу уйти. Просто встать и уйти, босиком, без имени рода, без капель[1], без него.

Свет ложился полосой на стену, чай медленно стекал по фарфору, — все было по-настоящему.

Я просто женщина, живущая в тёплом доме. За дверью — не политика, а сад с мятой. Жизнь может быть простой. Не великой, не древней, не правильной — а просто моей.

Но я не уходила от Каэля. Потому что даже иллюзии требуют приличий.

И лишь в постели между нами всё становилось иначе. Каэль мог быть холоден днём, молчалив за ужином, почти равнодушен… Но ночью — менялся.

Его руки становились требовательными. Голос — хриплым. Взгляд — голодным. И в эти моменты я забывала, как дышать.

Мы сражались без слов. Как будто только кожа могла сказать то, чего не позволяли титулы, род и политика.

Каэль тянул меня к себе резко, будто боялся, что я исчезну. Я отвечала — потому что в эти мгновения хоть что-то во мне ощущало: я жива. Он прикасался так, словно знал моё тело лучше, чем голос. Никогда не спрашивал, что мне снится — но точно знал, как дрожит спина, если её медленно коснуться.

Он не говорил «люблю». Но целовал так, будто хотел утопить в себе.

И я тонула. Добровольно.

Мы пылали друг в друге, будто смерть была ближе, чем утро. И когда всё заканчивалось — он вставал, уходил к себе, оставляя на моих подушках запах хвои, мускуса и стали.

Я тогда думала: если уж нет нежности — пусть хотя бы будет огонь. Пусть сожжёт. Пусть не останется ничего — кроме нас.

Как это глупо...

Наши шаги с Тэей глухо отдаются в каменном коридоре Цитадели. Её рука всё ещё тёплая в моей.

— Не смотри, Аэлина, — тихо говорит она, вырывая меня из мыслей.

Но уже поздно.

Я вижу их.

Они идут прямо навстречу — уверенно, медленно, как будто весь мир создан для их шагов.

Каэль. И она.