2. Без рода и имени

Лиора Вальдьен юна, белокожа и хороша собой. Этой зимой ей исполнилось девятнадцать, и она столь магически одарена, что уже прошла свою инициацию. Поговаривают: её крылья сотканы из золотого света.

Сейчас она плавно плывёт под руку с моим мужем. В серебряной накидке, слишком дорогой. Белоснежные волосы аккуратно заколоты, демонстративно, по-женски. Живот ещё незаметен, но я вижу, как её рука машинально скользит по нему. Будто оберегает будущее.

Его будущее.

Как поспешно. Дождались бы хотя бы развода. Я отворачиваюсь. А эта парочка делает вид, будто меня не существует.

Хотя зачем Каэлю развод, если он может сразу обзавестись второй женой?

Прошлой осенью Совет вынудил Императора принять закон, разрешающий многожёнство, но только для чистокровных драконов. Официальная версия: укрепление крови, восстановление древних родов. Неофициальная — спрятать подальше “неудачные” браки вроде моего.

Драконы, в чьих жилах течёт хоть капля человеческой крови, под этот закон не попадают.

Тэя убыстряет шаг, чтобы поскорее уйти. А я всё же оборачиваюсь. Десять лет брака вовсе не шутка. Но сестра дёргает меня за руку, заставляя идти быстрее.

Мы останавливаемся рядом с магическим витражом. Его сиреневый свет подсвечивает дверь, проецируя на неё герб Фавьен: изображение настоящего, живого двуглавого дракона в кольце пламени. Над ним возвышается корона.

— Хочешь спросить, как я себя чувствую? — я открываю дверь покоев матушки, позволяя Тэе войти первой.

— Нет, — отвечает она почти шёпотом. — Я хочу спросить, куда ты теперь.

— Видимо, туда, куда прикажут.

Я вхожу. Просторная гостиная. Из неё ведут двери в разные стороны. Здесь царит стерильная симметрия, тишина и магические сферы, парящие под потолком.

Белоснежный камин встроен в стену, вычурный, покрытый тонкой резьбой, но давно не знающий огня. Он декоративен.

Над ним — зеркало, усиленное иллюмиумной плёнкой. Слой иллюмиума усиливает отражение, делая его пугающе чётким. А ещё он скрывает заклинания.

Драконы кичатся традициями и древней магией, но всё же перенимают некоторые технологии попаданцев. Открыто, конечно, это не признаётся. Но всё, что красиво, блестит и поддаётся чарам управления, драконам нравится. Главное — публично порицать.

Подхожу к зеркалу.

Чешуйки на левом виске всё ещё поблёскивают, будто издеваются. А вот правый — изуродован: багровый шрам тянется по коже, нарушая симметрию. Ломая лицо.

— Это останется? — спрашиваю, не отрывая взгляда от отражения. Первый порыв: испортить причёску, вытянуть прядь и прикрыть. Но я себя одёргиваю. Пусть видят.

— Вряд ли. — Тэя садится на тёмно-синий диван и складывает руки на юбке. — Обычно такие вещи сходят к утру.

Она замолкает.

Я разглядываю шрам, который оставило родовое кольцо.

Дверь открывается внезапно, и в комнату вплывает матушка, а за ней — чинно, как на параде, следуют сёстры. Они тут же занимают места рядом с Тэей.

Матушка останавливается напротив.

— Ты больше не часть рода, Аэлина. Но Фавьен не уничтожает свою испорченную кровь.

— Может, проще было бы убить? Избавиться наверняка. Чтобы я не мешала тебе выдавать сестриц замуж. — Я поворачиваюсь.

— Не говори глупостей. Я хочу, чтобы ты исчезла, но не страдала. Поэтому я дам тебе документы и каплекарту[2].

Она чуть мнётся, жует губу.

— Бумаги на старый фамильный замок, который… мм… Род давно им не пользуется. Он на землях за пределами Империи. В Пустоши.

— Прекрасно. Выслать за Империю, на потеху мародёрам. Даже не в Тринадцатый[3] — хуже. А этот «замок» и вовсе милостыня.

— Я назову это политическим тактом. Сохранить кровь, не выставляя её на посмешище. Может, когда твой муж обзаведётся наследником… К слову, лиора Вальдьен, говорят, родит к весне… Каэль отпустит тебя. Или, быть может, простит и возьмёт второй женой.

Она делает паузу и добавляет почти мечтательно:

— Кто знает, может, горный воздух и вправду поможет зачать. Ты вернёшься и подаришь мужу наследника.

Молчание.

Севелия едва заметно улыбается.

Лавана поворачивается ко мне, и в её взгляде появляется что-то скользкое, почти жалость.

А Тэя смотрит исподлобья, как будто не понимает, почему мать так говорит.

Горный воздух? Наследник?

У меня же медленно пропадает дар речи.

Не потому что не знаю, что сказать.

Нет.

Потому что хочу сказать слишком многое — и не понимаю, как излить всю эту ярость.

Она… серьёзно? После такого кто вообще станет возвращаться?

В Цитадели собраны гербы всех чистокровных драконьих родов — каждый заключён в собственный витраж. Когда род прибывает, главе семьи выделяют покои напротив витража, остальные размещаются по соседству.

Интерьеры оформляют в бело-голубой гамме — допускаются все оттенки воды, но белый обязателен. Это традиция, оставшаяся от человеческого культа Воды. Культ сохранили не из почтения — из расчёта. Удобно прикрываться тем, что уже привыкли почитать подданные.

Каждый древний чистокровный род хранит собственный артефакт. Его форма зависит от истории рода, силы крови и предназначения. У рода Фавьен это кольцо — замкнутое, как власть, передаваемая по кругу. Не случайно: их род вышел из императоров.

***

— Ты хочешь, чтобы я уехала в развалины, дожидалась весны и… что? Родила ему ребёнка? От любви? От памяти? От... воздуха? — я, наконец, обретаю хладнокровие.

Матушка молчит. Только пальцы сцеплены у груди — аккуратно, театрально, как всегда.

— Спасибо за щедрость, — добавляю я. — Это ведь она и есть, правда? Унизить, изгнать, но при этом остаться великодушной.

— Ты ведёшь себя как девчонка, — тихо говорит матушка. — А я надеялась, ты поймёшь. Это... возможность уйти красиво.

— А мой возлюбленный муж собирается мне что-то выделить? Содержание, например? Или ему удобно выпнуть меня в пурпурном платье и забыть?

Матушка чуть морщится, будто я произнесла нечто неприличное.

— Он сохранит твой статус его жены. Этого достаточно.

— О, разумеется, — я холодно улыбаюсь. — Какая прелесть. Быть женой, о которой вспоминают разве что, когда проверяют список имущества. Значит, он не даст мне ни охраны, ни слуг, ни воды? Только платье и возможность называться его женой.

Матушка отводит взгляд.

— Ты не голодная сирота. Дом Фавьен даёт тебе поддержку. Землю в Пустоши. Ты злишься — я понимаю. Но если я выберу тебя, нас сожрут. Всех. А если выберу род — выживут остальные. Прости, Аэлина. Но я не мать. Я — Фавьен.

Я молчу. Смотрю в её холодные серебряные глаза — такие же, как у меня.

Она чистокровка, приёмная дочь Фавьен. Её прежний род вымер, и, примкнув к новому, она слилась с ним, как того требовали традиции. Заключив союз с одним из сыновей Фавьен, она лишь укрепила своё положение.

Чистокровки всегда принадлежат роду. Они не берут имя мужа, оставляя своё. Такова цена их крови.

И теперь, когда из всего рода Фавьен осталась только она и её четыре дочери, она несёт тяжкую ношу.

Но разве можно вот так — жертвовать детьми? Просто потому, что избавившись от одной, надеешься спасти остальных?

— Ты хочешь ответа, Аэлина, почему так, — тихо спрашивает она. — Я его дам. Фавьен не ломает. Фавьен — режет.

Она медленно уходит вглубь гостиной и вскоре возвращается с тонкой кожаной папкой, перевязанной серебристой лентой.

— Езжай. Замок стар, обеспечен минимально. Стены, крыша, защитный купол. Каплекарта будет привязана к твоему имени. На первое время хватит.

— А потом?

— А потом... ты станешь не нашей заботой.

Эта фраза звучит спокойно. Буднично. Как будто речь идёт не обо мне, а о сломанной мебели, которую удобно вынесли за порог.

Я качаю головой, уже даже не злясь.

— Значит, ничего. Ни письма. Ни поддержки.

— Ты отныне не часть рода, — напоминает она. — И Каэль… вправе взять новую жену. А ты — вычеркнута.

— До тех пор, пока он вдруг не передумает, — говорю. — Например, если магия в моей крови проснётся...

Она молчит. Только на мгновение её взгляд цепляется за мой живот. Почти машинально. Я вижу в этом не тревогу — расчёт.

— Всё зависит от тебя, — говорит она наконец. — Используй это время мудро. Научись быть благодарной. Даже за сломанные крылья.

— А если я вернусь?

— Не вернёшься. Ты же знаешь, как всё работает.

Возьму проклятые развалины. Но когда появлюсь снова — ни один из них не осмелится смотреть мне в глаза. Я протягиваю руку, и она кладёт документы.

— Отправляйся немедленно. Это одно из условий. И не вздумай писать сёстрам — не навлекай на них беду.

— Не беспокойся. Ни один из Фавьен не получит от меня ни строчки. — Я делаю реверанс — холодный, выверенный — и выхожу из её комнаты. Возьму пару платьев и бельё. Это всё, что я унесу с собой.

Матушка

***

Уже минут двадцать я хожу по комнате кругами — не столько собираю вещи, сколько пытаюсь унять раздражение. И дело не только в матушке или Каэле. Бесит сам род Вальдьен. Мало им было влезть в мой брак, так они ещё и плетут интриги за спиной!

Я бросаю в чемодан пару смен белья, серое платье без кружева, тёплое повседневное, тёмно-синее понаряднее, ножницы, пузырёк масла и документы на замок.

Долго смотрю на гребень из чернёного серебра — свадебный. Он царапает пальцы, когда я всё-таки кладу его на дно.

Собираю всё молча. Даже слуги — те, что раньше суетились вокруг, — исчезли. Либо по приказу матушки, либо по велению Каэля.

Открываю ящик стола. Книги. Письма. Те, что Каэль писал в начале брака — тёплые, иногда тронутые поэзией. Я когда-то перечитывала их перед сном. Дурочка.

Теперь бумага пожелтела, чернила выцвели. Как его чувства. Я не рву их. Просто оставляю там же.

Нахожу шкатулку с защитным амулетом, подаренным мужем в первую зиму. Смотрю на него, как на мёртвого зверька. И тоже оставляю. Хватит. Я заберу только то, что пригодится в Пустоши.

Переодеваюсь в дорожное платье с пуговицами до самого подбородка, тёмное и удобное. Накидываю плащ. Уже у двери вспоминаю про пурпурное — то самое, подарок Каэля. Думаю с минуту, потом всё же беру. Пусть будет напоминанием о том, как легко я верила в сказки. Всё. Я готова.

Выхожу из комнаты с маленьким чемоданом, тут же сталкиваюсь с хранителем покоев матушки, который топчется под моей дверью.

Он низко кланяется:

— Лиора Аэлина, — говорит хранитель почтительно, — ваша матушка приказала вам пройти к големобилю. Он отвезёт вас на место. Големобиль без герба — выглядит как наёмный, но водитель — наш. Из замка Фавьен.

Молчу. И на этом спасибо. Хотя чего я могла ожидать? Почётного эскорта и извинений?

Я уже успела продумать, как поеду сама: найму големобиль, доеду до вокзала, а там — поездом в Тринадцатый регион. А дальше как богиня велит. Может, удастся нанять магическую лошадь. Дорога там дрянь, сплошные серпантины и сыпучие скалы.

Замок в горах. Я была там всего один раз, с отцом, перед свадьбой с Каэлем.

Но если меня довезут до места… так даже лучше.

Мы выходим во внутренний двор. Воздух здесь влажный от обилия воды, струящейся по стенам. Потоки ограничены магическим барьером, чтобы брызги не разлетались повсюду.

Меня уже ждёт големобиль — шестиколёсная махина из кованого железа и чёрного дерева. Её будто собирал техномаг с манией величия и отсутствием слуха: корпус гремит, магические кристаллы искрят, двигатель ревёт так, что вибрируют зубы. Почти автомобиль. Если бы автомобили ревели, как пробуждённые големы, и пахли палёным эфиром.

На секунду я оборачиваюсь и замечаю в одном из окон замка Каэля.

Он наблюдает? Хочет убедиться, что я действительно уезжаю? Что всё оформлено официально, без скандалов, с надлежащим унижением?

— Лиора Аэлина, — раздаётся рядом. Я вздрагиваю и отвожу взгляд от окна. Дверца големобиля с лязгом распахивается. Водитель кланяется, забирает мой чемодан. — Прошу, садитесь, — говорит он, открывая проход внутрь.

Я опускаюсь на ярко-красное сиденье. Жёсткое, скрипучее, пахнет кожей и магией.

Водитель занимает место за рулём.

Через стекло дверцы я вижу хранителя покоев матушки, сложившего руки на животе. Он не уходит, просто ждёт. Чтобы потом точно доложить: она уехала. Всё прошло спокойно. Без криков. Без слёз.

Големобиль трогается. Он ползёт медленно, зато с комфортом.

Цитадель с её сверкающими шпилями и высокими каменными стенами постепенно растворяется за стеклом. Теперь по обе стороны дороги тянутся выжженные, безжизненные степи цвета старого золота.

Я устраиваюсь поудобнее, намереваясь воспользоваться моментом и вздремнуть, пока ещё можно.

Но мысли не дают покоя.

Документы на замок — это, конечно, прекрасно. Только вот для самого замка они ничто. Ему нужен арх. Родовой знак. А тот утерян.

Когда-то замок принадлежал другой семье. Айрен Таль создал его из воды, камня и крови, используя редкий ритуал: он связал структуру с течением подземной реки и с собственной жертвой.

С тех пор камень крепости пульсирует слабым пурпурным светом. Особенно на рассвете. Этот свет — всё, что осталось от рода Таль. Давным-давно драконы Фавьен просто взяли эти земли силой. А теперь, если я хочу выжить, мне придётся найти арх.

Големобиль

Владение големобилем – показатель статуса. Разнообразие моделей поражает: от грузовиков до передвижных лабораторий, каждая из которых – эксклюзивна и дорога.

***

Остановку делаем в Седьмом. Гостиницу находим быстро, просто чтобы переночевать и поужинать. Утром снова выезжаем.

Я, видимо, задремала. Потому что, когда открываю глаза, за стеклом уже вечер.

Големобиль катится по горному ущелью. Камни по краям — потрескавшиеся, иссохшие, цвета старой кости. Тени ложатся на склоны длинными полосами. Сухой, обжигающий воздух тянется следом за големобилем.

Водитель молчит. Я тоже.

Ёрзаю на жёстком сиденье, пытаюсь размять затёкшие ноги. Тело ноет, но хуже всего — ощущение, будто я застряла между местами. Ни дома. Ни ещё там.

Крепость появляется где-то вдали — тёмная громада на фоне гор.

Внезапно големобиль останавливается с глухим рывком.

— Мы прибыли, — говорит водитель, оборачиваясь. — Простите, лиора Аэлина. Дальше вам придётся идти одной. Мне запрещено приближаться к замку. Приказ вашей матушки.

— Конечно, — выдыхаю я, открывая дверь. — Я понимаю.

Водитель быстро выбирается, достаёт мой чемодан и тянет его ко мне, почти заискивающе. Кланяется.

— Спасибо, — отвечаю, принимая.

Пыль ударяет в лицо. Под сапогами шуршит гравий. Впереди — мрачный, угловатый замок с осевшими башнями. Он кажется не просто старым, а разочаровавшимся в самой идее быть крепостью.

Я вздыхаю. Далековато...

Големобиль отъезжает, а я иду. Сначала просто ступаю по тропинке, стараясь не замечать, как пыль цепляется к подолу платья. Но дорога идёт в гору, и чем ближе крепость, тем тяжелее дышится. Воздух обволакивающий, с привкусом ржавчины и камня.

Скалы по бокам нависают, как будто шепчутся за спиной. Иногда кажется, что один из утёсов повернулся. Просто чуть-чуть. Чтобы лучше видеть.

Снова вздыхаю и продолжаю путь. Хорошо ещё, что вещей взяла мало.

Вдруг за спиной раздаётся цокот копыт.

Всадник.

Я сдвигаюсь к краю дороги, намереваясь просто пропустить его. Но он не обгоняет. Наоборот — притормаживает. И идёт шагом. Рядом.

Не поворачиваю головы. Пальцы ещё крепче сжимают ручку чемодана. Сердце замирает от дурного предчувствия. Одна, а до замка далеко…

— Не тяжело? — голос всадника лёгкий, почти насмешливый.

Медленно поворачиваюсь. Незнакомец верхом на вороной элементальной лошади. Она будто соткана из клубящейся грозы: грива колышется без ветра, словно наэлектризована, из-под копыт струится лёгкий дым.

Серебряная упряжь тонка, седло — тёмное, с металлическими заклёпками.

Мужчина смотрит на меня сверху вниз, с интересом.

— Хотите, подвезу? — Он наклоняется чуть ближе.

Скулы острые, губы с насмешкой, будто всё происходящее — игра для него одного. Знает, что хорош собой — и этим пользуется.

Волосы — золотые, тяжёлые, стянуты в косу, как у знатных воинов Пустоши. Значит, богат. У них здесь длинные волосы — не просто украшение. Это заявление. Только тот, кто имеет доступ к воде, может позволить себе роскошь мыть и носить их открыто.

Он не чистокровка. Но дракон — это чувствуется. Магия в нём тянется, как жара над раскалённым камнем. Слишком спокойный. Слишком свободный. И потому — опасный.

— Или вы из тех, кто принципиально страдает до конца? — тянет он, наслаждаясь своим вопросом.

Я прищуриваюсь. И отвечаю:

— А вы из тех, кто охотится на благородных лиор по дороге к их замку?

***

На мгновение взгляд незнакомца меняется — скользит ко мне, к крепости вдали. В глазах дракона блестит что-то холодное и оценивающее.

Мои пальцы сами сжимаются на ручке чемодана.

Мама ведь предупреждала. Не лиора Валерриса, а моя — из моего мира. Не разговаривай, Аня, с подозрительными типами. Даже если они улыбаются, как герой из советского кино: улыбка на миллион, а вот зачем — никто не говорит.

И конечно дракон улыбается. Не широко, не дружелюбно. Полуулыбка, как у того, кто точно знает, как вывести тебя из равновесия:

— Я охочусь на благородных лиор только если они неотразимы, милая.

У меня по спине пробегает холодок. И дело не в словах, а в том, как он их произносит. Слишком серьёзно. Будто не шутит.

Я сужаю глаза:

— Поверьте, лиорд, я очень плохой вариант. Почти что ссыльная, без капли в кармане.

Он снова смеётся. Он вообще много смеётся, но у меня рядом с ним ощущение дикой опасности, как будто у моего горла держат клинок.

— Мне скучно, — продолжает он. — Камни не разговаривают, а вы, кажется, умеете дразнить словами.

— Поверьте… — я запинаюсь, не зная, как обратиться, но всё же выбираю стандартное обращение к драконьей знати. — Поверьте, лиорд, я ещё отлично умею бить чемоданом.

— Я не стану проверять это, — он прищуривается, слегка откидываясь в седле. — Вы мне нравитесь, милая. Только я совсем не лиорд. Оставьте эти глупости Цитадели. Пусть ваши красивые губки прошепчут обращение для драконов из Вольных Городов.

И вдруг — резкое движение. Он останавливает лошадь, легко спрыгивает и берёт её под уздцы. Продолжает путь рядом, как будто это само собой разумеющееся.

Я замираю на секунду. Он тоже. А потом мы продолжаем идти, как будто ничего не произошло. Только теперь я точно знаю: передо мной не благородный дракон, а бандит. Точнее, тут их принято называть мародёрами. У них свободные поселения, своя система титулов — и к самым благородным стоит обращаться «шайр», если хочешь сохранить голову на плечах.

— Может, хоть чемодан отдадите? — интересуется он. — Да не пугайтесь, милая. Я не граблю тех, кто идёт рядом. Просто хотел помочь — дорога к моему городу проходит недалеко от вашей крепости. Я возвращаюсь домой.

— Нет. Пусть лучше мой чемодан останется у меня. И вообще… я вас не знаю.

— Саар Кайр Аль’Саэн, — произносит он, кивая, будто мы давно знакомы. — А теперь, коли вы, лиора, знаете моё имя… придётся делить со мной тайны. И, возможно, чай.

— Ни того, ни другого я не обещала.

— Это пока. Но замки — штука коварная. Особенно те, что стоят рядом с Вольными Городами Пустоши. Иногда приходится искать союзников…

— А иногда — безопаснее в одиночку, — парирую я.

Он снова беззаботно смеётся.

— Вам сегодня повезло. А в следующий раз, если поедете в Вольный Город… может, не повезти. Чистокровок здесь не жалуют. А я хороший союзник, милая.

Впереди краем глаза я замечаю всадников.

Они приближаются. Трое. Один из них — выше остальных, едет в центре и держится так, словно не просто следует маршруту, а владеет дорогой.

Саар резко меняется. Его улыбка тускнеет, плечи напрягаются. Он внимательно следит за приближающимся силуэтом.

— Кажется, за вами, милая, — прищуривается он. — Что-то они не слишком спешили. Я, по меньшей мере, уже успел бы вас ограбить… и сделать своей. Только один из них слишком выправлен для Пустошей. Не твой кавалер, случаем?

Я мотаю головой.

Тот, что ехал в центре, спешивается первым. Высокий, хорошо сложен. Тёмный плащ без гербов. Чёрные волосы, будто небрежно уложены, и янтарные глаза — яркие, холодные. В них не злость, а осознание власти. Как у дракона, который привык, что его слушают.

Он смотрит сначала на Саара, потом на меня. Молчит. Долгие три секунды.

Я роняю чёртов чемодан, потому что для меня это слишком. Знать бы ещё, кто из них друг, а кто враг.

Брюнет молча наклоняется, поднимает чемодан, передаёт одному из сопровождающих.

И — внезапно — кланяется. Легкий наклон головы, безупречный разворот плеч. В этом поклоне есть гордость, власть и точность жеста, отточенная годами. И что-то внутри меня отзывается тревогой.

— Добро пожаловать домой, лиора, — говорит он.

И я не знаю, что больше пугает: то, как он это сказал, или то, что мне хочется ему верить.

***

Брюнет оборачивается к Саару:

— В следующий раз пришлю тебе карту, Аль’Саэн. Или напоминание о границах.

— Только не утруждайся бумагой. И уж тем более — кожей, — лениво отвечает он. — Мы в Пустоши идём в ногу со временем и предпочитаем технологии. Просто знай: если граница влечёт — я её переступаю.

— Даже если за ней смерть? — брюнет приподнимает бровь.

Саар склоняет голову. На губах — вызывающая полуулыбка, но глаза — как пламя. Смотрит не на него. На меня.

— А если — жизнь? — произносит Саар почти ласково. — Или, скажем… она?

Брюнет приближается. Останавливается очень близко к Саару. Глаза в глаза. Дракон к дракону. И оба улыбаются взглядом — опасно, ядовито, по-мужски.

— Здесь чужаков не приветствуют.

— Я не чужак, — Саар качает головой. — Я сосед. Да и шпион из меня никакой: если бы хотел прокрасться, не ехал бы с дымящейся лошадью по скалам.

— В следующий раз тебе не станут отвечать словами, — произносит брюнет, не повышая голоса. — С тобой будут говорить руны.

— Я просто проводил лиору. У нас в Пустоши это называют вежливостью.

— Она не нуждается в провожатых. Особенно в тех, кто делают из вежливости повод нарушить границы.

Пауза.

— Последний раз предупреждаю: объезжайте, Аль’Саэн.

Саар смотрит лениво. Ему не хватает разве что бокала вина в руке. Он держится так, словно всё это лишь развлечение, даже стоя перед врагом.

— Говоришь так, будто у тебя за спиной армия, — тянет он. — Или трон. Только я тебя не узнаю. А я обычно знаю всех, кто стоит у трона.

Молчание брюнета не раздражает — оно пугает. В нём чувствуется вес, будто за ним стоит вся власть мира. Он мог бы заговорить… но не видит смысла.

Саар медленно хмурится. Его взгляд скользит по фигуре противника — от перчаток до плаща, от голоса до взгляда.

— Кто ты такой, если не секрет? — произносит Саар почти весело, но с лёгким напряжением в голосе. — Слуга с манерами советника трона?

Ответа не следует.

Саар усмехается, но теперь в этой усмешке нет и намёка на ленивую лёгкость. Он просто… фиксирует. Как зверь, впервые увидевший в другом хищнике равного.

— Не люблю, когда меня недооценивают, — произносит он.

Брюнет слегка склоняет голову, как будто сдерживает усмешку. Его глаза холодны, и янтарь в них, ещё мгновение назад яркий, теперь кажется тусклым — как в осколке застывшей лавы.

— Вы слишком наблюдательны для мародёра,— отзывается он наконец.

Саар усмехается шире. И я в друг понимаю: он играет в опасную игру не потому что глуп. А потому что проверяет, насколько далеко может зайти. И кто перед ним.

— Скажи честно, — тихо бросает он. — Кто ты, на самом деле?

Брюнет медленно подаётся вперёд. И в его голосе — ледяная вкрадчивость:

— Я тот, кому не нужен титул, чтобы тебя убрать с дороги.

Тишина. Драконы замерли. Лошади нервно мотают головами.

А у меня внутри словно рассыпались искры. Эти двое не кричат. Не угрожают. Но если один ударит — второй ответит. И сгорит весь склон.

И тогда Саар, совершенно спокойно, как ни в чём не бывало, делает шаг назад. Поднимает руки ладонями вверх — жест, в котором больше иронии, чем капитуляции.

— Я понял. — Он поворачивается ко мне. — Но если ты, милая, когда-нибудь устанешь от драконов, которые говорят угрозами, — приезжай в Вольный Город. Там мы говорим делом.

Саар запрыгивает в седло, бросает последний взгляд — почти уважительный — и пускает элементальную лошадь галопом. Сначала в сторону крепости, но уже через несколько метров резко сворачивает. Ещё мгновение — и его скрывает пыль.

Брюнет оборачивается. Один лишь жест — и другой всадник спешивается. Он подводит ко мне элементальную лошадь.

— Лиора, прошу.

Я бросаю взгляд на свой чемодан — он в руках у третьего всадника. Тот тут же разворачивается и пускается галопом в сторону крепости. Видимо, уезжает вперёд, чтобы предупредить о прибытии.

Взбираюсь в седло. Лошадь подо мной — не живая плоть, а элементаль земли: шерсть будто из шлифованного камня, дыхание горячее, как от разогретого металла.

Мужчина берёт лошадь под поводья и шагом направляет нас к дороге.

Брюнет подводит своего скакуна ближе. Мы движемся в молчании. Спустя пару минут я всё же не выдерживаю:

— Вы… — начинаю, не глядя в сторону брюнета.

— Мы опоздали. Нас уведомили поздно, — наконец произносит он.

Я фыркаю. Конечно. Уже догадываюсь, в чём причина. Чистокровки не доверяют техносвязи — предпочитают магическую бумагу и маго-птиц. Видимо, в этот раз что-то пошло не так.

Птица задержалась, а матушка испугалась, что водитель из нашего замка подъедет слишком близко к крепости.

Но почему это так важно?

Големобиль всё же принадлежит роду Фавьен, но…

Пусть без гербов, но с номерным знаком — определить владельца можно. Может, ей запрещено помогать мне?

Не узнаю, пока не спрошу.

Вновь бросаю взгляд вбок.

Брюнет будто отгораживается тишиной.

— А вы… — начинаю я.

— Я ваш хранитель крепости, лиора Аэлина, — тут же отзывается он. — Можете обращаться ко мне: хранитель Рик.

На мгновение лошадь ступила на кочку, и меня тряхнуло так, что я едва удержалась в седле. Но я продолжаю смотреть, не отрывая взгляда от брюнета.

Ничего себе у меня тут дворецкий. Правда, здесь их называют хранителями крепости — но суть, та же. Только этот не с подносом. Этот — с молчанием, от которого хочется выпрямиться.

***

Дорога сужается: из пыльной тропы в потрескавшиеся каменные плиты.

Под копытами моей лошади глухо стучит камень.

Над головой — старая арка, вздымающаяся к небу, как зубы древнего зверя.

Крепость уже близко. Она словно срослась с горой, не построена, а вырублена прямо в скале.

Громада из потемневшего камня, обвитая чем-то чёрным — будто сгоревшие лозы всё ещё цепляются за стены. Башни осели, некоторые крыши обвалились, часть бойниц зияет пустотой.

Я сглатываю.

Взгляд сам тянется вверх — к одной из башен. К той, что возвышается над остальными, будто хочет достать облаков. Узкая, вытянутая, непропорциональная — словно её достраивали в горячке.

Ага. Самая высокая точка.

Я оцениваю её, как оружие: взглядом, дыханием, инстинктом.

Да. Подойдёт. Для инициации.

Если только… если только я пойму, как разбудить магию.

Инициация. Слово красивое. Почти священное. Для тех, кто родился с драконьей кровью, это не просто ритуал. Это граница между телом и сутью. Между тем, кто ты есть, и тем, кем мог бы стать.

Когда я только попала в тело Аэлины, этот мир казался чудовищным. Всё в нём: кровь, принадлежность к роду, ритуалы — отталкивало.

Инициация? Тогда я считала её варварством. Прыжок в пропасть, чтобы проснулась магия? Безумие!

А сейчас…Сейчас я почти привыкла быть драконицей. Почти.

Может, в этом и причина?

Может, магия спит потому, что я — не она?

Может, настоящая Аэлина уже прошла бы свою инициацию.

А я просто… мешаю.

Нет. Должен быть шанс.

Когда-то, много веков назад, мы умели обращаться в драконов. Взмахнуть крыльями, извергнуть пламя, подняться над землёй — это было так же естественно, как дыхание. Магия была с нами с рождения.

Но теперь всё иначе.

Остались лишь драконьи крылья, которые выглядят как чистая магия. И чтобы обрести их, нам нужен удар. Потрясение. Что-то настолько сильное, что способно встряхнуть кровь до самых глубин.

Мы называем это инициацией.

Для большинства это — прыжок. Буквально. С высокой башни, с утёса, с обрыва. Шагнуть в пустоту — в никуда — в надежде, что крылья раскроются.

Первый полёт. Грациозный?

Нет. Кровавый, слепой, часто смертельный. Но именно в падении — когда внутри всё кричит: «я не хочу умирать» — магия просыпается. Потрясение будит её, как пламя будит золото в горне.

И если повезёт — ты полетишь.

А если нет…

Некоторые падают и разбиваются. Другие пытаются обмануть инстинкт.

Есть альтернативный способ. Близость с другим драконом. Но не с кем попало — только с тем, с кем отмечено высокое совпадение истинности.

Это больше, чем физическая совместимость. Истинность — это когда души двух драконов отзываются друг на друга, как зеркало на свет. Такие пары называют истинными.

Показатель истинности определяется в храме, с помощью артефакта. Чем выше процент, тем сильнее связь: магии могут слиться, чувства — усилиться, а потомство — стать по-настоящему одарённым.

Истинные пары чувствуют друг друга даже на расстоянии. А в моменты близости между ними магия переплетается, как нити из одного пламени. На миг открывается связь, в которой энергии текут свободно: ты отдаёшь часть своей силы и получаешь силу другого.

С Каэлем у нас низкий процент. Почти на грани допустимого. Но у него чистая кровь, а это важнее. Гораздо важнее, чем какая-то там истинность.

Но когда истинность высока, близость способна разорвать внутреннюю оболочку. Магия тогда вырывается наружу — через кожу, через боль, через желание. И нет нужды в прыжке. Инициация пройдена.

Но это опасно. В такие моменты драконица уязвима.

Говорят, первые сутки после инициации — самые хрупкие. Магия ещё не осела в крови, не признала тебя окончательно. Тот, кто рядом, может либо усилить её, либо украсть. Не каждый хочет, чтобы ты взлетела.

Я не хочу зависеть. Ни от чужих рук, ни от чужой воли.

Большинство выбирают полёт. И я выберу его. Если уж мне суждено умереть, пусть это будет в небе.