13. Гость с претензией

Я вздыхаю: в последнее время здесь слишком много незваных гостей. Жестом указываю на место напротив.

Мирвин благодарно кивает, стягивает с плеч влажный плащ и с усталым вздохом опускается на край стула.

— Спасибо, лиора. Повезло, что попал под дождь. Теперь смогу посмотреть, как сама богиня шьёт, — говорит он с нарочитым восхищением, уставившись на ткань. Затем торговец оглядывает женщин за работой, заговорщицки понижает голос:

— А хотите, расскажу вам старую байку?

Я поднимаю бровь.

Аста кивает.

Экономка Лавейл чуть склоняет голову, разглядывая торговца с выражением сдержанного скепсиса, будто уже решила: байка будет скучной, но ради приличий готова дослушать.

— Жила-была портниха, — начинает торговец, с удовольствием расправляя плечи. — Обычная такая, но талантливая, как сама богиня Ремиса.

— Ремиса? Это ещё кто такая? — фыркает одна из женщин.

— Покровительница ремесла. Всех, кто руками творит, — отвечает Аста, не отрываясь от стежка. — Бабка моя говорила: если Ремиса за спиной стоит, работа спорится, а как отвернётся — всё наперекосяк пойдёт.

Мирвин вздыхает, будто боится, что его история затеряется в перебранке, и продолжает:

— И вот однажды портниха нашла иглу: ржавую, с треснутым ушком. Хотела выбросить, но игла взмолилась человеческим голосом: «Не надо, хозяйка, я ведь волшебная!» Ну, портниха её оставила. С тех пор начала шить так, что стежки ложились сами собой, а заказчики толпились у порога. Только вот...

Он делает эффектную паузу, понижая голос.

— Только вот с каждой новой строчкой она забывала лицо того, для кого шьёт.

— Святая Аквария, — шепчет кто-то. — Жуть-то какая.

— А в конце забыла и себя. Просто сидела, шила — и бац, как не бывало. Будто испарилась. Никто её больше не видел. А игла осталась.

Мирвин вытаскивает из внутреннего кармана свёрток, обмотанный лентой, развязывает, а там ржавая иголка.

— Почти артефакт портнихи. И всего-то шесть тысяч капель.

— За такую цену она должна зашивать и дыры в бюджете, — хмыкаю я.

Экономка фыркает:

— Шесть тысяч за ржавую иголку? Да у нас в чулане таких целая горсть! Ещё и паутина в комплекте.

Мирвин непринуждённо улыбается:

— Но эта — волшебная.

— А волшебства в замке у нас ещё больше, — парирует Лавейл.

— Да откуда у вас тут волшебство? — хмурится торговец. — Не хотите уникальный артефакт — как знаете.

Он заворачивает иголку в ткань:

— Всё равно не крепость, а развалины.

— Ах вот ты как, — раздражается Лавейл. — Раз развалины, так и ушивался бы вместе со своей иголкой обратно в Вольный город. По дождю.

Она вскидывает подбородок:

— А у нас, между прочим, тоже есть байка. Про Айрена и Сайру из рода Таль.

Я замираю. Сайра Таль? Та самая, что была изображена на гобелене — в одной руке меч, в другой посох...

— Всё это сказочки, — фыркает торговец. — Для простаков.

— А вот и нет, — говорит Аста, не поднимая головы. — В этих стенах скрыт посох Таль. Древний, зачарованный. С тем посохом, говорят, достаточно сказать слово, и никто не ослушается.

— Глупая ты девка, — бурчит торговец. — Неужто думаешь, такая магия и вправду существует? Что воля и слово могут сплестись так, что человек подчинится одному приказу?

— А что за легенда про Сайру Таль? — вмешиваюсь я.

— О том, лиора, как здесь был замок построен, — отзывается экономка. — Айрен был старшим сыном, наследником легендарного посоха. А Сайра — его сестра...

— Вы-ду-мки-и-и! — протягивает торговец, закатывая глаза.

— А вот и было! — не соглашается экономка. — Было, говорю же! Маменька моя ещё в детстве рассказывала.

— Айрен Таль влюбился в ведьму водяную... — ворчит торговец.

— В принцессу, а не ведьму! — вмешивается Аста. — Она была из рода драконов, не абы кто.

— Ну-ну, — хмыкает торговец, устраиваясь поудобнее.— Принцесса, ведьма… какая разница, всё равно в легенде все в конце умерли.

— Давайте я расскажу, — внезапно раздаётся бархатный голос Рика.

Я так увлечённо следила за перепалкой между торговцем, Астой и экономкой, что не заметила, как он вошёл.

Волосы у хранителя слегка влажные — видно, он только что пришёл с улицы. На нём всё та же тёмная форма: строгая, аккуратная.

Рик подходит ближе, кладёт мне руку на плечо, чуть сжимает, а потом присаживается рядом.

***

За окном гремит гром. Дождь барабанит по стёклам с таким остервенением, будто стремится попасть внутрь — послушать вместе с нами.

— Расскажите, хранитель, — тут же говорит экономка, чуть подаваясь вперёд.

— Да! — подхватывает Аста.

— С удовольствием послушаем, — доносится от женщин у стола.

Мирвин тяжело вздыхает, ёрзает на стуле, будто собирается с духом.

На плечи ложится тёплая шаль, передо мной появляется чашка чая. Пар поднимается над ней, извиваясь, как тонкая нить.

Рик поворачивается. Молния вспыхивает за окном, и на миг его профиль заливает холодным светом: острый подбородок, тень под скулой, насмешка в уголке губ. Голос звучит ровно, мягко, обволакивающе:

— До прихода драконов род Таль был силой, с которой считались все. Поговаривают, их прародитель был не просто магом — полубогом. Один из тех, кого небеса низвергли на землю за гордыню.

Он умел всё: ковать оружие, плести чары, приручать стихии. Но главное — он владел истинным словом, тем, что не просит, а повелевает, не убеждает, а переписывает саму суть.

Говорят, маг нашёл волшебный камень — осколок Зорхэяра, ядра упавшей звезды. Сгусток первородной магии, оставшийся с тех пор, когда мир ещё только зарождался. Маг выковал из осколка посох и вложил в него часть своей силы, ибо понял: камень усиливает магию во много раз.

Время шло. Посох из звезды передавался от отца к сыну как напоминание о легендарной силе, которую нельзя было забыть.

А потом в этот мир пришли драконы, и началась великая война. Она длилась столетиями, пока одна битва не изменила всё. По легенде, в тот день у источника Удулантеяр во главе армии встал Айрен Таль — величайший маг своего времени. В том бою люди одержали победу. Но сам Айрен пал, сражённый магией, слишком сильной даже для него.

Рик замолкает. Никто не шевелится. Даже Мирвин притих.

За окном всё так же стучит дождь. И мне на секунду кажется, что Рик тоже божество, сошедшее в эту бурю лишь затем, чтобы поведать одну-единственную историю. Мне.

Чашка чая появляется у его локтя — кто-то из горничных подошёл неслышно. Он благодарит, делает глоток. И продолжает:

— Выжившие пытались вывезти раненого командира на повозке, запряжённой элементальными конями, но к драконам пришла подмога. Волшебные создания сгорели дотла. Горстке людей пришлось оставить тело Айрена у подножия скал. Они собирались вернуться позже, а пока бежали.

Но Айрен не умер.

Его нашла она.

Тисса Благословенная — принцесса, целительница, драконица. Она искала выживших, а нашла врага. Он был изранен, но она не добила. Забрала его и лечила. Говорили, её магия как родник, тихий и неумолимый. С каждым днём дыхание Айрена становилось глубже. Пока принцесса не стала его воздухом. А он — её выбором. Навсегда.

Но их счастье длилось недолго. Отец Тиссы хотел обменять Айрена на своего генерала, но не успел. Тисса помогла бежать возлюбленному, провела через подземелья замка, где текла живая река — тёмная, холодная, скрытая от глаз, но полная силы.

Погоня настигала, шаги гремели по камню, но драконица призвала воду. Она поднялась стеной, закрыв проход между ними и преследователями. Айрен успел лишь коснуться губ принцессы в прощальном поцелуе, прежде чем исчезнуть в темноте.

Они продолжали встречаться. Писали друг другу письма. Встречались под дождём. В ледяных подвалах и разрушенных храмах. Любовь пылала между ними, как закат над чёрной водой. И вот — Тисса поняла, что ждёт ребёнка.

Она пошла к отцу в надежде, но вместо прощения услышала проклятие. Он достал родовой артефакт — лунный амулет — и отрёкся от дочери. Отрезал её от имени, рода, магии. Сказал: если Тисса выбрала путь смертных, пусть идёт им до конца.

Принцесса ушла к возлюбленному. Они поженились по законам смертных и строили планы на будущее.

Но у Айрена была сестра — Сайра Таль, магиня и воительница. Она не приняла союз с драконицей и поклялась уничтожить Тиссу. То ли Сайра вмешалась, то ли сама судьба… Но Тисса начала чахнуть. Её тянуло к воде, но крохи магии больше не отзывались.

***

Айрен искал способ спасти жену. Он пересёк весь материк в поисках драконьего обряда, способного связать силу стихии с живым существом — и, в конце концов, нашёл его. А затем нашёл и место. Там, где закаты плавились в пурпур, где подземная река пела в глубине, а камень под ногами звенел от магии. Там он провёл ритуал и воздвиг крепость для неё, для их любви.

Но, по слухам, Сайра вмешалась.

Что-то пошло не так, когда Айрен привёз жену в новый дом.

А может, всё шло как должно. Никто не знает. Известно лишь одно: ребёнок не выжил. И Тисса — тоже. Поговаривали, что сам Айрен убил её, чтобы завершить ритуал и напитать крепость силой. Но если это правда, отчего же он умер от горя?

После смерти брата посох унаследовала Сайра. Она воевала с драконами, и её магия и слава гремела от севера до самого юга. Говорят, Сайра Таль перебила столько драконов, что даже небо почернело от их проклятий.

Но драконы всё равно победили в той войне. Сайру казнили, а род Таль продолжился через её сына.

Драконы не простили пролитой крови. Они поклялись уничтожить род Таль, и с тех пор пытались сделать это всеми способами. Последняя из рода, Мариссия, исчезла. Никто так и не знает, куда она делась.

Рик замолкает. Тишина затягивается. Кто-то вздыхает. Где-то за окнами все ещё гремят раскаты грома.

— И куда делся посох? — первым нарушает тишину торговец. — Неужто здесь остался?

— А я тебе что говорила? — победно смотрит на него Аста. — Тут он.

— По крайней мере, так говорят хроники, — произносит Рик, чуть прищурившись.

Откладываю шитьё.

Не потому ли на гобелене стёрто лицо Сайры?

Может, её и правда хотели забыть.

Или Марисия слишком напоминала Сайру… и не выдержала этого сходства.

На душе скребёт, будто история Айрена и Тиссы царапает что-то внутри.

— Уже поздно, — говорю я, заметив, как все притихли после рассказа, задумавшись о своём.

Никто не возражает.

Кто-то встаёт, потягивается, другой складывает иголки в коробочку, а третий просто сидит, глядя в пол, будто всё ещё слышит голос хранителя.

Я встаю, стягиваю с плеч шаль и оставляю её на спинке стула. Отдаю распоряжения, как разместить Мирвина, и добавляю:

— Отдыхайте. Завтра много работы.

Аста зевает в кулак.

Лавейл кивает чуть заметно, не глядя, будто всё ещё там, в легенде, с Айреном и Тиссой.

Я выхожу в коридор последней, забрав корзинку с шитьём. Шаги гулко расходятся по коридору. Магические сферы горят ровным светом. С каждым шагом становится прохладнее.

Останавливаюсь у окна. Смотрю на ливень. И вдруг ловлю себя на мысли: а что было бы, окажись я на месте Тиссы? Пошла бы за ним?

Как это, любить так, чтобы не важно было ни имя, ни род, ни магия… только он?

Я дотрагиваюсь до холодного стекла, по которому катятся капли.

Шаги за спиной лёгкие, неторопливые. Даже не глядя я знаю, кто это.

Рик.

— Понравилась легенда? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь. Хранитель стоит, опершись на стену, вполоборота ко мне. Всё тот же взгляд: ленивый и насмешливый. Но в голосе мягкость.

— Да, — киваю я, потянувшись к плечам, чтобы завернуться в шаль, только её нет. Руки вместо этого просто обхватывают собственные плечи.

Рик смотрит, не двигаясь.

— Замёрзла?

— Нет...— отвечаю. — Хотя, может быть, и да. Только не от холода.

— Тисса и Айрен, — говорит он тихо. — Были слишком сильные и гордые. Они не умели просить. А мир такого не прощает.

— Они любили, — говорю я. — Это ведь... должно было что-то значить.

— Значит, — отзывается он. — Но не всегда спасает.

Некоторое время мы молчим.

За окном стучит дождь.

— А ты бы пошла? — вдруг спрашивает Рик. — В подземелья. За тем, кто был твоим врагом.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Может, и пошла бы, а потом пожалела.

— А может, нет, — говорит он, чуть наклоняя голову. — Или тебе не пришлось бы жалеть.

Я улыбаюсь краешком губ.

— А ты?

— Я? — он хмыкает, но в голосе нет лёгкости. — Я бы… не позволил себе влюбиться.

— Звучит печально.

— Звучит безопасно, — парирует он.

Между нами по-прежнему расстояние. Но я чувствую его изучающий взгляд.

— А если уже поздно? — спрашиваю.

Он не отвечает сразу. Челюсть чуть напрягается, в глазах мелькает тень.

— Тогда... остаётся только не делать глупостей.

— Предупреждение?

— Совет.

Рик разворачивается. Но на секунду замирает, не оборачиваясь:

— Отдохни, Аэлина. Остальное подождёт.

Он будто хочет что-то еще сказать… но просто уходит.

Я ещё долго стою у окна, слушая, как дождь барабанит по стеклу. И впервые думаю:

А если всё-таки пошла бы?

Воздух остывает, как чай в забытой чашке. В груди — странная лёгкость и тяжесть одновременно. Я почти улыбаюсь, слегка касаясь стены, где только что стоял Рик. От него пахло чем-то пряным. Не знаю, почему это вдруг кажется важным.

Я иду к себе, будто по инерции. Тепло Рика ещё не успело выветриться из воздуха.

Открываю дверь, вхожу. Свет ночника отбрасывает мягкий свет

Думаю, что сейчас наконец останусь одна. Но делаю шаг — и всё меняется.

На моей кровати сидит Каэль.

Рик

***

Рубашка распахнута, бронзовая грудь обнажена. Каэль полулежит на моей кровати, опершись спиной на подушки. Одна рука закинута за голову, другая свободно покоится на бедре. Ноги вытянуты, одна чуть согнута. Высокие сапоги и обтягивающие штаны подчёркивают линию тела.

Чувствую, как ярость поднимается волной, словно подступающая к горлу тошнота. Подхожу к прикроватному столику, сдвигаю вазу и, стараясь не запустить корзинкой с шитьём ему в голову, ставлю её на край.

— Ты задержалась, — мягко произносит Каэль, как будто мы не выясняли отношения в библиотеке. Как будто я не злилась. Как будто он не притащил в мой новый дом другую женщину.

— Я подумал, нам стоит поговорить. Еще раз.

— Надо было как минимум дождаться меня за дверью, — холодно замечаю я. — Постучать и спросить, хочу ли я вообще говорить,

— Я когда-то стучал? — Он легко соскальзывает с кровати и приближается, как будто всё ещё имеет на это право.

— Никогда. Всегда заходил в мою комнату как к себе домой. Но зачем ты здесь? Кажется, мы всё решили ещё днём. Тебе лучше уехать. Так будет для всех лучше.

— И для тебя?

— И для меня в том числе.

— А ты не думала, что я хочу свою жену обратно?

— Забавно. Сначала отправляешь в эту крепость, не прислав ни средств, ни писем, а теперь хочешь вернуть? А лиору Вальдьен мы куда денем?

— Она не имеет значения. Ты — моя жена, Аэлина. И всегда ею была. Всё остальное — политика.

Он берёт прядь моих волос, перебирает пальцами.

Я не двигаюсь.

— Каэль.

— С ума сойти, как ты изменилась. Я... я скучал.

Говорит это с тем же выражением, с каким когда-то говорил про редкое вино: нежно, лениво, с лёгкой усмешкой.

— Скучал? — переспрашиваю я, ошеломлённо.

Каэль не отвечает. Его ладонь ложится на мою талию, скользит вверх по спине. Мурашки вспыхивают, как раньше, когда я дышала его прикосновениями.

Он наклоняется, его губы касаются моей щеки, скользят к шее.

— Может, стоит начать всё заново? С чистого листа. Только ты... и я…

— И лиора Вальдьен с твоим наследником? Нет.

— Не капризничай. Ты ведь тоже хочешь этого, — шепчет Каэль. — Просто боишься себе в этом признаться.

Я закрываю глаза на секунду. Вспоминаю: фонтан, холод, грязь, дрожащая карта в моих руках. Как порезала его проклятый подарок — от безысходности. Как шила по ночам, исколов пальцы до крови. Как отогревала дозорного, рухнувшего от холода. Как, чёрт возьми, верила, что выстою.

— Убирайся! — бросаю я, скидывая его руку. — Из этой комнаты. Из крепости. Из моей жизни.

— Что? — он удивлённо замирает.

— Что слышал, — отвечаю я. — Пошёл вон.

Он не двигается. Только смотрит так, будто я сказала глупость. Уголок его рта поднимается в знакомой усмешке.

Каэль резко подхватывает меня — одной рукой под колени, другой за спину — и несёт к кровати.

Я дёргаюсь, пытаюсь вывернуться, но он держит крепко. Осторожно опускает на постель, словно делает что-то нежное.

— Ты не это имеешь в виду. Это просто злость, — тихо говорит он. — Ты всегда сначала злишься, а потом сдаёшься. Я тебя знаю. Наша ночь всё исправит.

— Не смей. — Я почти не дышу.

— Ты была моей. Всё это время. И останешься. Плевать, что ты здесь построила — твоя крепость, твоя власть, всё это ничто. Ты будешь в моей постели до тех пор, пока я этого хочу.

Каэль наклоняется. Его тёплые губы касаются моих. Нагло. С той уверенностью, с какой действуют те, кто привык получать.

Я цепенею на мгновение. Глупое тело дрожит от воспоминаний. Оно помнит его губы, его запах, те ночи, когда я ещё верила. Но я больше не тело. Я — то, что выжило, когда он меня бросил в зале Цитадели.

Он решил, что победил. Что я снова поддамся. Что всё идёт по его сценарию. Ну-ну.

Каэль углубляет поцелуй. Потом отстраняется, неторопливо стягивает рубашку — и наклоняется ко мне.

И в этот момент я двигаюсь.

Правая рука ложится на прикроватную вазу. Керамика дрожит в пальцах.

Я не думаю.

Просто бью и слышу глухой звук, как будто раскалывается не ваза, а мы.

— Ты спятила... — Каэль шипит, хватаясь за голову. — Да как ты смеешь?..

На его пальцах кровь.

Через миг он валится набок.

Я замираю.

Хоть бы не убила мерзавца.

Ещё не хватало, чтобы судили за то, что, по-хорошему, должно называться самообороной.

Медленно поднимаюсь, наклоняюсь к бесчувственному телу, прикладываю два пальца к шее. Пульс есть. Бьётся. Живой.

Ну и чудненько. Пусть теперь каждый раз, как зачешется затылок, вспоминает: не всё в этом мире — его собственность.

Срываюсь с кровати, выбегаю из комнаты и захлопываю за собой дверь. На секунду прижимаюсь к ней, пытаясь отдышаться.

В висках стучит, кровь шумит в венах, и только тогда замечаю их.

Огоньки.

Они кружат прямо передо мной, вспыхивая и мерцая, а затем, будто зовут, ускользают вглубь коридора.